Рано утром, когда за окном ещё только начинал брезжить рассвет, а город был окутан плотным, молочным туманом, я уже был в пути. Вез меня Кузьма, на том самом Daimler Motor Car, что я ему подарил по приезду в Питер.

Колёса с глухим стуком перекатывались по мокрой мостовой. Воздух был холодным, пронизывающим, а в воздухе витал запах Невы, смешанный с запахом сырости и пробуждающегося города. В первую очередь конского навоза и угля, которым жители столицы затапливали печки.

Я взглянул на Кузьму. Он действительно выглядел уверенно за рулем этого стального монстра, словно родился с баранкой в руках. Его пальцы, цепкие и ловкие, легко управлялись с рычагами и педалями, а взгляд, до этого устремленный на дорогу, теперь на мгновение задержался на мне, выражая нечто большее, чем просто удовлетворение от вождения.

— Вижу, что ты с ним почти сроднился, — я достал Кольт из кобуры, повертел его на пальце. Нет, не пропала ловкость, не зря упражнялся в царском тире все эти полгода.

— Откажитесь вы от этой дуэли, Итон, — Кузьма увидел револьвер, сдвинул брови,. — Ну её к лешему! Честь — на хлеб не намажешь, а жизнь… Она одна, Итон. У вас сын, вся жизнь впереди. Неужели стоит рисковать всем этим из-за какого-то дурака, что языком почесал?

— Джунковский совсем не дурак, офицер, гвардейский штабс-капитан. И языком чесал он не просто так, а по заданию.

Кольт казался мне в этот момент продолжением моей руки. Я удовлетворенно спрятал его в кобуру. Готов. Целиком и полностью.

— Не жалко его?

— Убивать таких я начал еще на Фронтире, а продолжил на Аляске. Знаешь, сколько их было, этих Джунковских, что пытались меня «на место поставить»? Если дам сейчас слабину — съедят. Заживо. И не подавятся. Этот Джунковский — лишь марионетка, Кузьма, а за ним стоят те, кто хочет меня убрать. Или, по крайней мере, унизить. А унижения я не терплю. Никогда не терпел. И не собираюсь.

Кузьма расстроенно покачал головой, его лицо стало совсем хмурым. Он, кажется, понимал мои слова, но не разделял моей решимости.

— Посадят! — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала искренняя тревога. — Запрещены же дуэли. Это не Дикий Запад, Итон. Тут законы, порядки. За убийство — тюрьма.

Я, в свою очередь, усмехнулся, вспомнив одну из старых русских пословиц, что так часто слышал от него самого.

— Бог не выдаст, Кузьма, — произнёс я, — свинья — не съест. А тюрьма… Думаю, в этот раз обойдется.

Про то, что меня собираются убить Менелик уже устроил отдельный спиритический сеанс, где духи понятно объяснили царской чете весь нехитрый расклад — «враг за порогом». Меня даже хотели вернуть обратно жить в Царское село. Но я напрочь отказался.

Мой путь был определён, и я не собирался сворачивать с него из-за интриг аристократов.

Мне нужно было перевести разговор на другую тему, чтобы отвлечь Кузьму от мрачных мыслей, вернуть его к привычным делам.

— Лучше скажи, Кузьма, — начал я, меняя тон, — как продвигается дело с «движением 1 февраля»? С Кони-то общался? Я видел устав, неплохо адвокат поработал, что скажешь?

Кузьма, до этого нахмурившийся, слегка оживился, словно переключился с одной программы на другую.

— Да, Итон, общался. Адвокат Кони, он человек, конечно, умный, этого не отнять. Устав разработал, как вы и велели — все пункты на месте, все, что вы там про требования гражданских права, и про Сенат. Теперь, говорит, нужно получить разрешение от Министерства внутренних дел и от губернатора Санкт-Петербурга. Чтобы завизировали устав общества. А это, как вы понимаете, дело непростое.

— Затянут, да? — уточнил я, предвидя дальнейшие сложности.

— Конечно затянут! — Кузьма махнул рукой, словно отгоняя невидимую муху. — Название то придумали? Нам уже документы подавать…

— «Союз 1 февраля». Участники — февралисты.

— Это как декабристы? — засмеялся старовер

Я сделал вид, что сплюнул через плечо. Нет, наш путь, пусть будет и дольше, но поспокойнее. Ну я на это надеялся.

— Только вот… — Кузьма запнулся, и его лицо стало чуть более мрачным. — Председателя общества выбирать надо. А это… это для меня, Итон, очень сложно. Одна бесконечная говорильня. Конституция, права граждан, то се. Мне бы делом заняться, а не языком чесать. Я в этом ничего не понимаю, да и не хочу. Не моё это, Итон, не моё.

Я лишь усмехнулся. Кузьма был прирождённым практиком, человеком действия, а не слова. И это было в нём то, что я ценил больше всего. Его прямолинейность, его нежелание ввязываться в политические дрязги, его искреннее стремление к простым, понятным вещам — всё это было глотком свежего воздуха в душной атмосфере петербургских интриг.

— Потерпи, Кузьма, — произнёс я, слегка похлопав его по плечу. — Это сейчас кажется говорильней, а потом, когда дело сдвинется, когда выборы в Сенат пройдут, тогда и посмотрим. Это ведь наш шанс изменить Россию к лучшему. А что там у тебя с адвокатом Кони? Как вы друг с другом? Он не давит на тебя?

Кузьма пожал плечами, его взгляд скользнул по туманным деревьям, что уже показались вдоль дороги. Мы выезжали из города, загородные дачи начинали мелькать по сторонам.

— Уж больно он заумный, Итон. Говорит так, что ничего не понять. Учёный человек, чего уж там. Но я с ним стараюсь. Вы его, кстати, спросите, он вам все подробно расскажет. Язык у него, как помело. Готов часами говорить про законы, про юриспруденцию…

Я понимал, что Кузьма, с его простой, деревенской логикой, с его прагматизмом, не мог понять Кони, этого интеллектуала, человека, живущего в мире идей и абстракций. был вынужденным, но необходимым. Однако слова Кузьмы заставили меня задуматься. Он был честен, его прямота была его силой. Если Кони так сильно усложняет, если его риторика не находит отклика у таких людей, как Кузьма, значит, движение рискует потерять связь с народом. А это было недопустимо.

Кони, со всей его интеллигентской наивностью, был слишком податлив. Центристы, эти вечные приспособленцы, эти любители компромиссов, могли легко захватить движение, начать бесконечную говорильню. А мне нужен был инструмент влияния, способный объединять, а не разобщать. Иначе вся моя затея с манифестом пойдёт прахом.

Нужно было срочно подключаться к процессу, брать его под свой личный контроль. Кони был фигурой нужной, но его нужно было направлять, модерировать его активность, а не оставлять его наедине с собственными, порой слишком академическими, идеями.

— Ладно, Кузьма, — произнёс я, решительно выдохнув. — Понимаю тебя. Разберемся. Поговорим с Кони. Союз 1 февралю возглавлю я.

— Вот это дело! — обрадовался старовер, потом нахмурился — Дык это надо в русское подданство вступать!

— Уже подал прошение Его Величеству.

Я откинулся на спинку сиденья, сосредоточенно глядя в окно. Мы выехали на открытое пространство, и туман, до этого плотный, теперь медленно рассеивался, открывая взору широкое, заснеженное поле, укрытое тонкой коркой льда. По обеим сторонам дороги, словно призраки, мелькали загородные дачи, их темные силуэты, утопающие в талом снегу, казались неживыми. А чуть впереди, сквозь молочную пелену, проступила серебристая лента воды, скованная серым льдом.

* * *

Чёрная речка. Место, овеянное легендами, проклятое, трагическое. Мы прибыли туда, когда солнце ещё не взошло, и туман, до этого плотный, медленно рассеивался, открывая перед нами унылый пейзаж. Небольшая поляна, покрытая снегом и редкими кустами, была окружена высокими, голыми деревьями, их ветви казались призрачными, нереальными. Вдали виднелись силуэты фабричных труб, из которых поднимались тонкие струйки дыма, смешиваясь с туманом. Воздух был холодным, пронизывающим, и я чувствовал, как мороз пробирает до костей.

Тут Дантес подстрели Пушкина. В ответ великий поэт, уже лежа, засадил пулю в руку французика. Тот упал, а Пушкин обрадовался: «Браво!». Надеюсь, я выступлю получше.

Джунковский со своими секундантами уже ждал нас. Он стоял на поляне, его фигура, облачённая в тот же мундир, что и вчера, казалась напряжённой. Его лицо было мертвенно-бледным, а глаза — полными ненависти. Рядом с ним стояли два врача, их саквояжи лежали открытыми, готовые к работе. Это было мрачное зрелище, предвещающее смерть.

Секунданты быстро провели все необходимые приготовления. Они отмерили тридцать шагов, очертили линии, за которые нельзя было заступать до сигнала. Оружие было осмотрено, проверено. Мой Кольт, как и Наганы Джунковского, были заряжены шестью боевыми патронами. Воздух вокруг нас сгустился, казалось, даже птицы замолчали, ожидая развязки.

— Господа, предлагаю последний раз примириться! — произнес граф Белевский

Мы одновременно покачали головой.

— Тогда извольте к барьеру. Открывать огонь по моему выстрелу.

Я встал на свою позицию, глядя прямо на Джунковского. Его лицо, до этого бледное, теперь было покрыто мелкими каплями пота. Волнуется! Я же стоял спокойно, дыша ровно, пытаясь очистить свой разум от лишних мыслей. Мой Кольт висел в кобуре, я был готов.

Наконец, прозвучал выстрел секунданта, в тот же миг моя рука, словно молния, выхватила Кольт из кобуры. Я был быстрее. Джунковский, до этого замерший, лишь успел дёрнуться, его Наган, словно замедленная съёмка, начал подниматься. Но было уже поздно. Мой выстрел прозвучал раньше, резко, отрывисто, нарушая утреннюю тишину.

Я целился не в голову, не в сердце, не в грудь. Я целился туда, где боль будет самой сильной, самой унизительной, самой запоминающейся. Я попал Джунковскому в пах.

Раздался его сдавленный крик, резкий, пронзительный, полный боли и ужаса. Он выронил Наган, схватился обеими руками за причинное место, его тело согнулось пополам, словно он был сломан пополам. Он упал на колени, а затем — тяжело рухнул на мокрую траву, его тело конвульсивно дёргалось, а изо рта вырывались нечленораздельные стоны. Кровь, тёмная и густая, начала медленно расползаться по его мундиру, окрашивая его в багровые тона.

— Граф, прошу остаться возле барьера! — крикнул Белевский — Штабс-капитан имеет право на ответные выстрелы

Право то он имел, а вот возможности нет. Джунковский выл зверем, суча ногами. Врачи, до этого стоявшие в оцепенении, тут же бросились к нему. Они мигом стащили с него окрававленные штаны, исподнее, словно заправские мясники, начали осматривать рану, пытаясь остановить кровотечение. Один из них, худощавый, с аккуратной бородкой, откинул голову Джунковского, давая ему нюхательную соль. И зачем?

Ко мне подошёл мой секундант, капитан Брилев. Он вытирал пот со лба платком, в глазах читалось профессиональное любопытство.

— Граф, почему вы стреляли именно в пах? — произнёс он, его голос был тихим, но в нём прозвучал едва заметный оттенок осуждения. — Могли бы убить. Это было бы чище.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Потому, что, я хочу, чтобы он выжил. И до конца своих дней помнил меня. Если бы я убил Джунковского, великие князья прислали бы нового дуэлянта. Теперь им будет ой как не просто найти кандидата среди своих адъютантов. Они поймут, что я не остановлюсь ни перед чем. Это — урок. Уверен, они его хорошо выучат.

В этот момент раздался шум, и на поляну, словно из ниоткуда, высыпали жандармы. Их мундиры, тёмные и строгие, казались зловещими на фоне утреннего тумана. Вперед вышел высокий подполковник, произнес:

— Граф Итон ди Сан-Ансельмо, вы арестованы!

* * *

Подполковник, возглавлявший отряд жандармов, был мне незнаком, но его решительный взгляд и чёткие команды говорили о том, что он не из тех, кто привык колебаться. Мои секунданты, хоть и были офицерами жандармского штаба, не имели полномочий препятствовать аресту. Меня вежливо, но твёрдо попросили сдать оружие. Я, без лишних слов, протянул им свой Кольт, который мгновение назад решил судьбу Джунковского. Помахал расстроенному Кузьме, прошел к экипажу жандармов. Два из них сели напротив, их лица были непроницаемы, а взгляды — устремлены на меня, словно они опасались, что я попытаюсь сбежать.

Я, в свою очередь, не выказывал никакого беспокойства — везли меня в Царское Село.

Дорога заняла не менее часа. Я наблюдал за мелькающими пейзажами — освободившимися от снега полями, редкими деревьями, призрачными силуэтами загородных дач. В голове прокручивал варианты развития событий. Дуэль, арест, последствия — все это было частью тщательно продуманного плана, но его реализация всегда таила в себе элемент непредсказуемости. Исход зависел от многих факторов: от реакции Николая, от влияния Витте и Зуева, от позиции Великих князей. Я прекрасно понимал, что поставил на кон многое, но другого пути не видел. Слабость, проявленная в этот момент, была бы фатальной.

При въезде в Царское Село я сразу почувствовал изменившуюся атмосферу. У КПП стоял усиленный наряд, лица караульных были напряжены, а в воздухе витало ощущение тревоги. Никуда не делся и пулемет Максим на треноги за бруствером из мешков с песком. Наш экипаж, однако, пропустили без лишних вопросов, и вскоре мы остановились у парадного подъезда Александровского дворца. Меня провели по знакомым коридорам, мимо лакеев и горничных, чьи лица выражали смесь любопытства и испуга. По их взглядам, по их приглушенному шепоту я понял: новость о дуэли уже облетела дворец, и мое возвращение, под конвоем жандармов, было лишь подтверждением худших опасений.

В этот раз меня привели прямо в палисандровую гостинную. Его Величество курил возле приоткрытого стола, рядом сидела Аликс и разраженно ему выговаривала за это.

Её лицо было бледнее обычного, а руки инстинктивно покоились на животе, словно она пыталась укрыть будущего наследника от вихря придворных интриг и семейных ссор. Рядом с ней суетились две фрейлины, обмахивая её веерами, пытаясь успокоить ее. Беременность давалась императрице тяжело, и сегодняшний инцидент явно не способствовал улучшению её самочувствия.

— Граф, — стоило Николаю меня увидеть, он резко затушил папиросу в пепельнице– Что вы наделали? Дуэль! Да еще с гвардейским офицером… Вы, мой личный советник, подаёте такой дурной пример! Это опрометчиво, это… это скандал!

К упрекам тут же присоединилась Аликс. Я стоически терпел. Главное переждать первую бурю. Не оправдываться, ничего не пытаться объяснить — меня просто не будут слушать, а вывалят еще больше упреков. Николая можно понять. Я поставил его в двусмысленное положение. «Казнить нельзя помиловать».

Повезло с императрицей. Во время очередной тирады, ей стало плохо. Тут же кликнули врачей, про меня тут же забыли. Лейб-акушер Отто послушал пульс, махнул рукой — лакеи под руки вывели Аликс из гостинной.

Не успела дверь за Александрой Федоровной закрыться, как в кабинет вошли новые лица. Первым, с невозмутимым видом вошел Сергей Юльевич Витте. За ним следовали Дмитрий Петрович Зуев. Был и третий персонаж, знакомый мне шапочно — грузный, седой министр юстиции Николай Валерианович Муравьев. Их появление, казалось, лишь усилило ощущение того, что я оказался в эпицентре нешуточного конфликта. Чиновники поклонились, вопросительно посмотрели на царя.

— Прошу подавать мнения — коротко произнес Николай и снова закурил

— Ваше Величество, — Витте, словно искусный дирижер, взял инициативу в свои руки, — Сейчас главное — найти способ всё замять. Суд в отношении графа нам совсем не к месту.

Я благодарно улыбнулся премьеру. В глазах же Витте читался только холодный расчет, привычный для человека, у которого любые проблемы сводились к поиску наиболее выгодного решения.

Муравьев тут же вскинулся:

— Никак невозможно! Уголовное уложение, статья 1454, — его голос был глухим, звучащим как приговор, — причинение вреда и покушение на жизнь. От двух до четырёх лет заключения в крепости. — Он окинул меня взглядом, полным осуждения, словно я был обычным преступником, нарушившим покой империи.

Зуев, видя нарастающее напряжение, попытался внести ясность, хотя его слова, я знал, были лишь попыткой найти лазейку в строгих юридических нормах.

— Но Джунковский, — произнёс он, — штабс-капитан 1-го батальона лейб-гвардии Преображенского полка. Для армии существует особый порядок — «Правила разбирательства ссор». Их утвердил еще Александр III. — Он посмотрел на Муравьева, словно ожидая его реакции.

— Граф же не состоит в полку, — возразил Муравьев, — а значит, не подсуден суду офицерской чести. — Он вновь посмотрел на меня, словно подчеркивая мою «чуждость» армейским правилам и традициям.

Витте хмыкнул.

— А еще он иностранный подданный. Что еще больше осложняет дело. Ссора с Соединенными Штатами, именно сейчас, когда у нас обострились отношения с Англией, нам совсем не к месту.

Услышав это, Николай раздраженно на меня посмотрел. Дипломатическая кампания, которую я начал против Китая набирала ход, Британия же пыталась сгладить ситуацию.

— Пока не вошел! — уточнил Муравьев — Указ уже есть, только-только прошёл все инстанции, но ещё не подписан Его Величеством. — Его взгляд скользнул по Николаю, словно он намекал на истинные причины моего «привилегированного» положения.

Все уставились на Николая, ожидая его решения. Император, до этого молчавший, тяжело вздохнул. Опять ему совсем не хотелось ничего решать.

— Дмитрий Петрович, — обратился он к Зуеву, — можно ли все-таки как-то урегулировать дело через суд офицерской чести полка? — В его голосе прозвучала надежда, словно он пытался ухватиться за любую соломинку.

Зуев, слегка поколебавшись, ответил, что это возможно, но при определённых условиях.

— Если об этом попросит новый командующий гвардейским корпусом Великий князь Михаил Александрович, — его голос был спокойным, но в нём прозвучала осторожность, — и если Джунковский выживет… и у него, и у его секундантов не будет претензий к ходу дуэли…

Я почувствовал, как внутри меня рождается горькое осознание. Слишком много «если». Каждое из них, словно крошечный крючок, цеплялось за нить моей судьбы, угрожая разорвать её. Выживет ли Джунковский? Откажется ли он от своих претензий? Примет ли Михаил Александрович мою сторону? Слишком много неизвестных, слишком много факторов, которые могли бы обернуться против меня.

Но Николай, казалось, был полон оптимизма. Его лицо просветлело, словно он нашел выход из безвыходного положения. Он, не теряя ни минуты, подошёл к телефону и позвонил брату, Великому князю Михаилу Александровичу, прося его вступиться за меня в полку. Пока он говорил, Зуев отлучился и спустя четверть часа, в кабинет ввели секундантов — моих и Джунковского. Их допрос был коротким. Они признали, что Джунковский первым оскорбил меня, и к ходу дуэли претензий у них нет — я выстрелил сразу после сигнала, со своего места не уходил до последнего. Все прошло строго по правилам, и это было для меня ключевым моментом.

Николай, закончив разговор, вновь обвёл всех присутствующих взглядом. Его лицо, до этого сосредоточенное, теперь выражало лёгкую усталость. Он медленно покачал головой.

— Всё равно будет скандал в обществе. Надеюсь, у нас всё получится замят. Михаил обещал помочь. — Его голос прозвучал тихо, почти безнадежно. В его словах я услышал привычную для него слабость, но в то же время и некое смирение.