Газета «Ведомости», № 82 (2067), 23 марта 1899 года, четверг.

'Известия с Дальнего Востока: Зверства хунхузов на землях Китайско-Восточной железной дороги.

С прискорбием и глубоким негодованием сообщаем нашим читателям о новых, вопиющих актах варварства, учиненных китайскими разбойничьими шайками — хунхузами — на строительных участках Китайско-Восточной железной дороги в Маньчжурии. Полученные по телеграфу сообщения из Харбина, датированные девятнадцатым числом сего месяца, рисуют ужасающую картину бесчинств, немыслимых в цивилизованном мире, направленных против ни в чем не повинных русских подданных.

Так, около полудня указанного дня, в тридцати верстах к юго-востоку от станции «Иман», на участке, где трудились русские инженеры и рабочие над возведением железнодорожного полотна, группа хунхузов, численностью до полусотни человек, совершила внезапное и дерзкое нападение. Разбойники, вооруженные ружьями и холодным оружием, набросились на мирно работающих людей, предавались грабежу и зверствам. Ограбив временное поселение, похитив запасы продовольствия и строительные материалы, они с непостижимой жестокостью расправились с семью русскими гражданами. Среди убитых — инженер Егор Петрович Лаврентьев, молодой и подающий надежды специалист, лишь год назад прибывший на Дальний Восток, чтобы служить на благо Отечества. Вместе с ним пали жертвами этой дикой расправы двое рабочих, Иван Сергеев и Федор Козлов, а также их семьи, включая двух женщин и одного малолетнего ребенка, чье невинное дитя было зверски зарублено на глазах у несчастных родителей.

Это не первый и, к величайшему сожалению, не последний случай подобного рода. В течение последнего месяца поступают сведения о множестве грабежей, поджогов, избиений русских купцов и православных священников не только в Маньчжурии, но и в центральных районах Китая. Так, там появились новые шайки повстанцев под названием ихэтуани — «отряды гармонии и справедливости». Разумеется, ни о какой справедливости речи не идет, ограблению и убийствам подвергаются подданные не только Российский империи, но и других европейских стран. Китайские власти, в лице местного футая и уездных чиновников, демонстрируют полное бессилие или, что еще хуже, преступное равнодушие, не предпринимая никаких решительных мер для защиты закона. Более того, ходят тревожные слухи о том, что некоторые ихэтуаньские и хунхузские банды получают скрытую поддержку от местных китайских чиновников, которые, будучи одурманены опиумом и охвачены корыстью, предают своих соседей и позволяют твориться насилию.

Подобные события не могут и не должны оставаться без ответа со стороны Российской империи. Жизнь и безопасность каждого русского подданного, будь то на родной земле или в самых отдаленных уголках мира, является священной и неприкосновенной. Мы не можем допустить, чтобы варварство и дикость воцарились на границах нашей державы. Мы не можем равнодушно взирать на то, как наших соотечественников убивают, грабят и подвергают надругательствам.

Доколе же будет продолжаться это беззаконие? Доколе кровь русских людей будет проливаться на чужой земле без возмездия? Доколе мы будем терпеть унижения и оскорбления от полудиких орд, не способных к порядку и цивилизации?'.

Отвлечь Николая и царскую семью от истории с дуэлью, история с которой закончилась для меня вполне благополучно — Джунковский не стал выдвигать никаких претензий, опасаясь огласки — я решил «первым» полетом на самолете. У Кованько все было готово, они с Адером уже «били копытом». На этот раз все решил обставить официально и торжественно: журналисты, послы, общественность… Из Москвы срочной телеграммой за подписью царя вызвали самого Жуковского. На Волковом поле все тоже обставили торжественно. Трибуна, большой шатер для фуршета, «кейтеринг» из поваров и лакеев из Царского села. Все хранилось в полной тайне, никто ничего не знал. Даже Николай думал, что будет демонстрация нового дирижабля — такой слух мы пустили через прессу. Но даже это вызвало сильный ажиотаж. В авиаотряд приехало больше тысячи петербуржцев. Срочно дали команду ставить оцепление из нижних чинов.

Пока ехали к полю, Аликс меня извела вопросами что да как — ее опять тошнило и она не горела желанием целый час тащиться по колдобинам и ухабам. Пришлось шепнуть на ухо — «Сегодняшний день, Ваше величество, вы запомните на всю оставшуюся жизнь». Проняло.

По приезду я понял, что все на нервах. Трясет и Кованько и Адера. Успокоил как мог, занял обоих финальными проверками самолетов на фюзеляже которого был нарисован герб Российской империи и надпись «Русский Авион». В спешке никакого другого названия мы не придумали и обижать инженера, срочно все меняя не хотелось.

День выдался на удивление ясным и солнечным для мартовского Петербурга, словно сама природа решила отдать дань грядущему событию. Небо, чистое и глубокое, было окрашено в нежные тона, по нему медленно плыли редкие, легкие облака, напоминающие пушистые хлопья ваты. Градусник показывал плюс четырнадцать, можно спокойно ходить в распахнутом пальто. Воздух был свеж и напоен легким ароматом талой земли. Это была идеальная погода для демонстрации, и я, стоя на укатанной грунтовой полосе Волкового поля, чувствовал, как внутри меня медленно нарастает уверенность. Все получится. Должно получится!

Вокруг царило оживление. К полудню поле превратилось в настоящий муравейник. Тысячи людей, прибывших сюда на экипажах и пешком, заполнили специально отведенные места за ограждениями. Их лица выражали смесь любопытства, нетерпения и легкого недоверия. Репортеры, с блокнотами, треногами фотоаппаратов, толпились ближе к центральной трибуне. Там же находились послы иностранных держав, члены правительства, высшие сановники. Нас почтили визитом даже пара великих князей — приехал брат Николая Михаил и высоченный Николай Николаевич Младший. Последний в политику не лез, но как я знал держал руку Сергея Александровича.

Трибуна, украшенная государственными флагами и пышными драпировками, была заполнена до отказа. В самом центре, в специально отведенной ложе, уже сидели Николай и Александра Федоровна. Император, в парадном мундире, казался чуть напряженным, но его глаза, устремленные на ангар, откуда выкатывали Авион, горели нетерпением. Ему я уже открыл тайну мероприятия. Императрица, облаченная в светлое пальто с меховой оторочкой, выглядела бледной, но собранной. Она знала, когда можно, а когда нельзя (на публике!) показывать слабость.

Познакомился я и с «Львом Толстым» от авиации — Николая Егоровича Жуковского посадили справа от царя, выглядел он и правда, как великий литератор. Косматый, седой, с длинной бородой лопатой. Говорил басом, забивая всех вокруг своим тембром. Он, казалось, был единственным здесь, кто понимал не только зрелищность, но и глубокий научный смысл грядущего полета.

Я же раздав все пояснения относительно мероприятия, спустился к Авиону. Его легкий, изящный силуэт казался воплощением инженерной мысли.

— Я… я верю в вас, граф, — произнес Адер, его голос слегка дрожал

— А я верю в наш самолет, господа!

— Ну, с Богом, — Кованько перекрестился

Я кивнул, поднялся в кабину. Узкое, неудобное кресло, лабиринт рычагов и педалей — все это было уже знакомо, привычно. Я проверил привязные ремни, поправил кожаный шлем. Взгляд скользнул по приборной доске: секундомер, высотомер, добавился указатель скорости и уровень топлива. Все было готово. Я глубоко вдохнул, пытаясь успокоить внутреннее волнение. Толпа внизу замерла, казалось, даже легкий ветер стих, ожидая начала.

— От винта! — крикнул я, мой голос прозвучал громко и четко.

Механики, стоявшие у винта, резко отскочили. Винт раскрутился с нарастающим свистом, мотор чихнул, закашлялся, а затем, подхватив, загрохотал, натужно набирая обороты. «Русский авион», словно живой, задрожал всем корпусом, готовясь к прыжку. Я прогрел двигатель, убедившись в его стабильной работе, и медленно, но уверенно, подал газ.

Аэроплан, с глухим стуком колес, вырулил на взлетку, начал разбег. Полоса, до этого казавшаяся бесконечной, теперь стремительно сокращалась. Я крепко сжал ручку управления, чувствуя вибрацию под пальцами. Колеса тяжело катились по укатанной земле, набирая скорость. Ветер свистел в ушах, пытаясь вырвать меня из кабины, глаза слезились. Аппарат тяжело подпрыгивал, касаясь колесами земли, снова отрываясь, снова опускаясь. Повторялся первый полет — каждый такой «подскок» сопровождался пронзительным воем ветра, резким ударом о землю, а затем — новым, натужным набором скорости. Ну же…

Наконец, после сотни метров по полосе, аппарат тяжело оторвался. Это был не взлет, а скорее отскок, неуклюжий, резкий, но это было оно — движение вверх. Земля, до этого такая близкая, вдруг отдалилась, самолет начал набирать высоту. Я же прислушивался к работе мотора. Он работал стабильно, ровно, без сбоев. Толпа внизу взревела, крики «Ура!» разнеслись по полю. Я поднялся метров на двадцать, потом на тридцать, поднял закрылки, чтобы поток воздуха не тормозил меня. Покачал крыльями. И вновь услышал «Ура!!».

Вид с высоты был потрясающим. Поле, ангары, небольшие фигурки людей внизу — все это казалось нереальным, словно я смотрел на мир из чужого сна. Рисковать не стал, сначала летел по прямой, потом начертил в воздухе знакомый прямоугольник, стараясь максимально удержать аппарат на заданной высоте. Повороты и крены получались нормальными, ничего не сбоило. Авион спокойно отзывался на мои манипуляции, мы вошли в запланированный маршрут.

На обратном пути, пролетая под трибуной, я заметил, как репортеры лихорадочно фотографируют, пытаясь запечатлеть каждый момент этого исторического полета, как машет мне царь, вскочив со своего места. Александра Федоровна наблюдала за мной в чей-то бинокль, прикрыв рот рукой.

Десять минут пролетели незаметно. Я выровнял аппарат, начал плавное снижение на посадочной глиссаде. Шел точно на ВПП. Спустя полминуты, колеса тяжело ударились о землю, подбросив аппарат вверх, но я, чувствуя машину, мягко выровнял ее. «Русский авион», словно уставший, но довольный конь, покатился по земле, снижая скорость, и наконец, остановился прямо перед трибуной.

Толпа взорвалась овациями. Люди кричали, махали шапками, их восторг был искренним, неподдельным. Меня несколько раз ослепили вспышками, оцепление уже не могло сдержать людей, они рванули к самолету.

Я, тяжело дыша, выбрался из кабины на крыло, мои ноги, словно ватные, подрагивали. Но это было чувство абсолютного, ни с чем не сравнимого триумфа.

Ко мне, словно вихрь, бросились журналисты. Я даже передумал спрыгивать с крыла — задавят. Так и выступал, держась за фюзеляж.

— Граф! Граф! — кричали со всех сторон. — Ваши впечатления!

— Русский Икар! — скандировали позади репортеров в толпе.

— Чувствую себя отлично, господа! — мой голос прозвучал громко и уверенно. — Это великий день для России, великий день для всего мира!

— Расскажите, граф, как вы додумались до такой машины? — выкрикнул невысокий, рыжеволосый репортер из «Биржевых ведомостей».

— Идея не нова, господа, — начал я, стараясь говорить максимально просто, но в то же время убедительно, — многие инженеры и ученые веками мечтали о полете. Господин Адер, инженер из Франции, сконструировал очень удачную модель летательной машины. Правда на основе тяжелой, неудобной паросиловой установки. Я лишь помог поставить на Авион бензиновые двигатели, предложил кое-какие незначительные доработки. Главное, господа, это воля к победе, вера в свои силы! И, конечно, помощь выдающихся умов, таких как господин Адер и полковник Кованько.

— Каково будущее авиации, граф? — прозвучал вопрос от иностранного репортера, его акцент был явно французским. — Будет ли это машина для использоваться на войне?

А вот тут надо аккуратно. До военного применения самолетов еще далеко, долгое время общество будет воспринимать авиацию, как игрушку для богачей. Пусть так и будет — не стоит торопить прогресс.

— Я верю, что летательные машины — давайте называть их самолетами или аэропланами — сблизят народы, сократят расстояния и откроют новые горизонты для торговли и науки. Представьте: через несколько лет мы сможем летать из Петербурга в Москву за несколько часов! Из Петербурга в Париж за один день! Это изменит мир, господа. Сильнее чем, паровой двигатель и электричество.

В толпе раздались восторженные возгласы. Оцепление постепенно начало вытеснять народ обратно на поле, я смог слезть с самолета, обняться с Кованько и Адером. Уже вместе мы пошли в царской шатер, где я представил француза царской чете.

— Господа! — Николай постучал ножом по бокалу с шампанским, которое начали разносить лакеи — Это великий день для России. Только что, на ваших глазах….

Император выдал спич аж на десять минут! Говорил и говорил. Несколько раз его прерывали аплодисментами, военные и аристократы кричали «ура». В итоге Адеру обломился орден Святого Владимира 2-й степени. Причем с мечами. Мне и Кованько дали по ордену Святого Александра Невского. «За исключительные заслуги, сопряженные с пользою и славою России»! Тут же, при всех, Николай подписал указ о моем вступлении в российские подданство.

— Это невероятно! Просто невероятно! — воскликнул Великий князь Михаил Александрович, обнимая стоящего рядом министра двора Фредерикса. — Мы обошли всех!

— Ура, графу! — крикнул кто-то из военных — Качать его!

Меня тут же подхватило несколько рук, начали подбрасывать вверх. Потом качала Адера и даже Кованько. Только спустя час я смог освободится, переговорить с Жуковским. Тот был готов сей же час лезть в нутро самолета, вникать в наши новшества типа закрылок и рулей высоты.

— Такие простые решения, граф, и такие эффективные! И почему никто раньше не догадался ставить винт спереди летательного аппарата⁈ Очевидный же ход

— Николай Егорович — перевел разговор я на более приземленные темы — На Волковом поле, в авиаотряде планируется строительства завода по производству летательных аппаратов. Уже есть консорциум Новая Россия, готовый выделить на это средство. При заводе будет опытная лаборатория, школа пилотов и я подумываю об организации авиационного института. Не хотите его возглавить? Но потребуется ваш переезд в столицу.

Это идея сильно впечатлила Жуковского, он вцепился в меня как клещ. Аэродинамическая труба для тестирования моделей центропланов, испытательные стенды для моторов, собственные мастерские…

— Вы получите все! — резюмировал я наш разговор — Полный карт-бланш, любые деньги. Лучшие преподаватели, мастера, можете забрать из Москвы своих учеников — они все будут пристроены к делу, я удвою их нынешнее содержание.

Время летело незаметно. Шампанское делало свое дело, и возбуждение в шатре продолжало росли.

— Еще! Еще! — кричали со всех сторон. — Мы хотим нового полета!

Николай, слегка опьяневший от алкоголя и успеха, тоже поддался общему настроению.

— Граф! — воскликнул он, — Не могли бы вы… еще раз?

Я покачал головой:

— Ваше величество, не стоит летать под градусом — я покачал пустым бокалом — Может случится непоправимое. Небо ошибок не прощает.

— Господа, кто не пил? — Николай обвел взглядом толпу. И нашел такого! Адера. Который и так собирался сегодня лететь — он был вторым в нашей «очереди».

Француз сразу все понял, сразу согласно кивнул. Он, казалось, ждал этого момента всю свою жизнь.

— Клеман, ты готов? Давай еще раз покажем, на что способен «Русский Авион»!