Манифест об усовершенствовании государственного устройства был опубликован 1 февраля 1899 года. Собственно, именно так, по дате, а не по названию, он и вошел в историю. Чтобы документ не перехватили по дороге, редакторов газет сначала срочной телеграммой вызвали в Царское село, там дали ознакомиться, проникнуться, даже припасть к ручке Александры Федоровной, которую я попросил поприсутствовать на встрече для важности. После чего, под охраной людей Картера, я отправился по типографиям. Там каждому наборщику, под подпись давалась копия, приставлялся агент из дворцовой полиции. И ни одного редактора я не отпустил — мигом бы слили информацию на сторону. Так и путешествовали по всем адресам вместе со мной.

Объехав все типографии и убедившись, что процесс запущен, откатить его обратно уже невозможно, я дал свободу газетным начальникам и сразу отправился к Куропаткину. Военный министр жил в собственном доме на Таврической улице. Охрана сначала не хотела меня пускать — уже наступил поздний вечер, почти ночь, а тут вдруг какой-то граф ломится в двери. Наконец, переданная визитка сработала и меня пустили внутрь, провели в кабинет министра. Тот в халате, заспанный и злой от того, что его разбудили, сидел за столом.

— Граф! Поздновато для визитов — Алексей Николаевич все-таки встал, пожал мне руку. Мы были представлены на одном из балов, но близкого знакомства не водили.

— Чрезвычайные обстоятельства — пожал плечами я, подал Куропаткину манифест. Тот предложил мне присесть, вернулся обратно за стол, начал изучать документ. Надо отдать должное его выдержке. Ни одна мимическая мышца лица не дернулась.

— Что же… Эпохальное решение. Удивлен. Весьма, удивлен! Но, граф, что вы хотите от меня?

— Убедиться в вашей верности императору. Армия же у нас вне политики, так?

— Допустим…

В острых щелочках глаз Куропаткина скользила хитренькая улыбка. Мне все-таки здорово повезло, что во главе военного министерства стоит этот осторожный и расчетливый генерал. Был бы на его месте какой-нибудь великий князь Николай Николаевич по кличке НикНик — в бараний рог всех бы согнул, я бы уже мерял шагами казематы Петропавловки… Впрочем, возможно мне их сможет устроить Владимир Александрович.

— Так пусть и дальше она остается вне политики. Могут возникнуть соблазны… у некоторых высокопоставленных особ…

— Так, так, понимаю вас… — министр покивал, закурил, потом позвонил в колокольчик, вошедшему слуге приказал принести коньяка — Вы же не против, граф? По чуть-чуть?

— Разве что по чуть-чуть. С лимончиком.

— Обязательно.

Лакей все быстро сервировал, мигом испарился. А Куропаткин, постукивая пальцами по столу, разглядывал меня.

— Да… Высокопоставленные особы, о которых вы изволили вести речь, явно в вас сильно ошиблись. Думали, очередной фаворит, чем бы дитя не тешилось…

А министр то не очень уважает Николая. Внезапно Алексей Николаевич оживился, махнул рюмку залпом:

— И что же? Будет новое правительство?

— Да. Его утвердит избранный Сенат.

— Но кандидатов в министры подает Его Величество?

— Вы же читали манифест…. Пока мы не можем себе позволить полностью независимое правительство, избранное Сенатом.

Я тоже выпил рюмку, коньяк обжигающей волной помчался по пищеводу. А я ведь на голодный желудок принимаю — целый день мотаюсь по Питеру… Как бы не опьянеть.

— Даже такой, компромиссный кабинет — большой шаг вперед — согласился Куропаткин — И кого же прочат в военные министры?

Ага! Пошла торговля.

— Так что там насчет армии?

— Я вам даю слово, что ни один солдат из казарм не выйдет.

Куропаткин внимательно на меня посмотрел, ожидая ответного шага. Сам разлил из графина коньяк по рюмкам.

— Тем более и сам считаю, что манифест отвечает чаяниям русского общества в вопросе управления страной. Европейские страны давно обзавелись парламентами и ущерба их монархиям не случилось.

— Одна польза — закончил я мысль министра — Что же… Раз мы имеем общие точки соприкосновения, то не вижу причин, почему бы вы не могли продолжить работать на благо России в новом правительстве и дальше.

Мы чокнулись рюмками, скрепляя наш пакт.

Да, Куропаткин не орел. Острожный, боязливый. В Русско-японской войне проявит себя не ахти. Но есть мнение, что никто бы на его месте при тех обстоятельствах, что сложились на театре военных действий лучше бы не справился. Когда одной только артиллерии у японцев было в три раза больше, а пулеметов так и вовсе в десять. Но мне такой осторожный и нужен. Он будет заглядывать в рот, от него точно не придется ждать интриг. А бОльшего пока и не надо.

* * *

Шок, охвативший русское общество, был всеобъемлющим, почти парализующим. Новости о манифесте разнеслись по столице со скоростью молнии, обрушиваясь на головы жителей Петербурга, словно гром среди ясного неба. Газеты, вышедшие утром первого февраля, были раскуплены мгновенно, их страницы, исписанные мелким шрифтом, вызывали сначала недоверие, затем изумление, а у кое кого и — волну ярости и негодования.

В кабинетах министров, в великокняжеских дворцах, в аристократических салонах царила паника. Придворные, до этого жившие в незыблемом мире самодержавия, в «трехклассной» элитарной прослойке (1) чувствовали, как почва уходит из-под ног. Их привилегии, их власть, их привычный уклад жизни — все это, казалось, рушилось в одночасье.

Глава Совета министров Дурново, человек старой закалки, ярый консерватор, тут же собрал кабинет. В гневе заявил, что манифест — это серьезная ошибка, он отказывается признавать его. Министр внутренних дел Горемыкин, его верный соратник и креатура, разделял его гнев. Он тоже терял свою должность в новом кабинете. Оба они, науськиваемые Великим князем Владимиром Александровичем, призвали остальных высших чиновников не подчиняться манифесту, Горемыкин отдал приказ арестовать тиражи газет.

Но они опоздали. Во-первых, на площади уже выходил ликующий народ. Во-вторых, против Дурново тут же выступил Витте, а хитрый Куропаткин сказался больным и на заседание кабинета не явился. При этом «больной» приехал в военное министерство, собрал генералов на собственное совещание. Что как бы намекало… Поняв, что остановить волну уже невозможно, Дурново с Владимиром Александровичем приняли решение действовать радикально. Наспех собравшись, премьер и глава МВД, вместе с великим князем, рванули вдогонку за царем в Беловежскую пущу. Аж заказали литерный экстренный поезд.

Их цель была ясна — добиться отмены манифеста и указа, восстановить статус-кво, пока не стало слишком поздно. Они понимали, что игра идет ва-банк, и что на кону стоит не только их карьера, но и будущее всей империи. Понимал это и я. Поэтому шифрованными телеграммами координировал передвижения Николая через Артура и Картера, которые отправились с ним на охоту. Стоило моим противникам выехать с Варшавского вокзала, я дал команду ускориться с охотой. Доехали до станции «Беловежа»? Сворачиваемся с охотой и едем обратно. Разумеется, другой дорогой. И тайно готовим царский поезд. В итоге, когда питерские визитеры добрались до императорского охотничьего дворца в Пуще — царь уже грузился в поезд на «Беловеже». Я выиграл три дня!

Будь гвардия в столице и в Царском селе — мой план бы не выгорел. Аристократы из Измайловского и Преображенских полков, да разные гренадеры да драгуны теряли в правах после манифеста больше других. Но они еще были в Финляндии! Если бы Владимир Александрович, вместо Беловежья, рванул в темпе в Гельсингфорс, реквизировал бы гражданские поезда и начал вывозить гвардию в Питер — еще неизвестно, как бы все повернулось. Но он совершил фатальную ошибку, надеясь, что сможет надавить и переубедить царя. Но для этого его сначала надо было поймать!

Все три дня, пока шла эта тактическая возня, на дворцовой площади кипел стихийный митинг. Ну как стихийный? Это сначала туда собрались столичные жители просто так, выразить свои чувства. А потом я туда направил Кузьму.

— Найми плотников, ставь сцену. На ней организуй стол, нужен какой-нибудь транспарант…

— Что за зверь? — удивился старовер

— Полотнище с лозунгом. Заедь к швеям на Невском — пусть вышьют «Да здравствует манифест 1 февраля!».

— Ладно, сделаю. А пустят меня с плотниками на площадь то?

— Я договорюсь, телефонирую коменданту Зимнего.

— Боязно, Итон!

— Дам охрану из дворцовой полиции. Надень костюм, галстук. Распахнешь шубу, сядешь за стол важный…

— И?

— Будешь подписи собирать в поддержку манифеста. Резолюцию митинга я тебе напишу.

Старовер тяжело вздохнул, перекрестился.

— На, иди читай манифест — я подал Кузьме копию — Вникай. Будут какие вопросы — разъясню.

* * *

Площадь перед Зимним дворцом, еще вчера скованная льдом официального церемониала, бурлила, словно весенняя река, прорывавшаяся сквозь заторы. Слякоть под ногами, промозглый ветер с Невы — ничто не могло остановить поток людей. Еще ранним утром, едва первые лучи январского солнца пробились сквозь тусклое петербургское небо, дворцовая площадь снова начала заполняться. Сначала небольшие группы, затем целые колонны, словно по невидимому сигналу, стекались сюда со всех концов столицы. Кузьма, в своем черном тулупе, с аккуратно подстриженной бородой, выглядел несколько растерянным, но держался молодцом. Рядом с ним, на сколоченной сцене, украшенной кумачовым транспарантом «Да здравствует манифест 1 февраля!», уже стоял массивный дубовый стол, покрытый красным сукном. Мои люди из дворцовой полиции, одетые в штатское, незаметно растворились в толпе, обеспечивая безопасность, а также следя за настроениями собравшихся.

К моему удивлению, на площадь выходила вся интеллектуальная элита Питера. Профессура в широких, ниспадающих одеждах, инженеры в строгих сюртуках, творческая интеллигенция, с ее неизменными шарфами и беретами — все они, словно по велению невидимого дирижера, стекались к центру площади, создавая вокруг сцены плотное кольцо. Я видел там и представителей других сословий, тех самых, чьи привилегии отменялись манифестом. Но они пришли не протестовать, а присоединиться к общему ликованию. Их лица, до этого озабоченные, теперь светились надеждой, а глаза горели энтузиазмом. Кузьма, видя этот поток, быстро сориентировался. Он, словно опытный организатор, начал расставлять своих «помощников».

— Прошу вас, господа, не стойте без дела, — его голос, усиленный рупором, разносился над толпой, — кто готов помочь в великом деле строительства новой России, прошу ко мне!

И к нему потянулись. Один за другим к столу подходили уважаемые люди, чьи имена были известны всему Петербургу.

Я наблюдал за всем этим с балкона Зимнего дворца. У меня был с собой театральный бинокль, позволявший рассмотреть каждую деталь, каждое лицо в этой бурлящей толпе. Внизу, в отдалении, сгруппировались плотные ряды полиции, их шапки, покрытые инеем, тускло поблескивали в мутном свете дня. И это вызывало у меня тревогу.

Рядом стоял верткий, шепелявый комендант дворца по фамилии Зиновьев. Тоже с биноклем. Он то и давал мне комментарии так сказать в режиме реального времени. Я видел, как к Кузьме поднимается седовласый, с благородной осанкой человек — Анатолий Федорович Кони, Прославленный юрист, сенатор, чье имя было синонимом справедливости и честности. Его присутствие на митинге придавало движению особую значимость, легитимность. Рядом с ним, с одухотворенным лицом и горящими глазами, поднимался философ Владимир Сергеевич Соловьёв. Спустя час подошел профессор истории Санкт-Петербургского университета Сергей Федорович Платонов. Тоже поставил подпись под резолюцией митинга. Кто только не побывал на площади… Мережковский, изобретатель радио Попов… Последнего я взял в оборот — комендант сбегал, пригласил его в Зимний на чашку кофе. А уже в малахитовой гостиной, я представился, развернул перед изобретателем целую эпическое полотно под названием «развитие радиопромышленности в России». Свой завод оборудования, вышки по всей стране, центральный узел радиовещания… Впечатлил. Больше даже тем, что принимал его в месте, где императоры встречались с послами и именитыми подданными. Договорились о создании товарищества на вере — я обеспечиваю финансирование и закупку западного оборудования, станков, Попов двигает проект в качестве директора.

* * *

Уже под вечер, Кузьма принес устав движения «1 февраля». Составил его Кони, даже успели проголосовать на митинге. Пункты были четкими и понятными: полная поддержка манифеста, требование выборности Сената, дальнейшее развитие идей конституции и судебной системы. Уже разговаривая с Поповым, я краем уха слышал, как толпа ликовала, каждое новое предложение встречалось громом аплодисментов и одобрительными возгласами.

Но была в этой бочке меда и ложка дегтя. Ее мне по телефону озвучил полковник Зуев.

— Граф, генерал-губернатор Петербурга Клейгельс вызвал казачью команду. Приказал разогнать митинг на дворцовой площади. Думаю, он получил телеграмму от Владимира Александровича. А может еще и от Сергея Александровича.

Я выругался про себя. Разгон митинга был бы катастрофой, которая могла перечеркнуть все, чего я добивался. Небось не обойдется без крови… Немедленно, без промедления, я бросился к выходу. Запрыгнул в свою экипаж, что уже ждал меня у парадного подъезда. Кучер, привыкший к моим стремительным перемещениям, тут же хлестнул лошадей, и сани помчалась по улицам, направляясь к зданию генерал-губернаторства на Мойке.

По дороге я прокручивал в голове варианты. Клейгельс — человек старой школы, исполнительный, но не лишенный прагматизма. Ему нужна была веская причина, чтобы отступить от указаний великих князей. И этой причиной не могло быть только гуманизм. Тут надо что-то другое придумать…

Генерал-губернатор Санкт-Петербурга Николай Васильевич Клейгельс принял меня почти сразу, его лицо было пунцовым от напряжения, а руки, лежавшие на столе, заметно подрагивали. Он, должно быть, сам понимал всю тяжесть своего решения.

— Ваше сиятельство! — воскликнул он, едва я вошел, — Зачем вы здесь⁈

— Остановите казаков, Николай Васильевич! — произнес я, глядя ему прямо в глаза. — Немедленно! Это будет кровавая баня.

Клейгельс скрипнул зубами.

— Но толпа… Она может потерять контроль и начать буйствовать!

— Это не толпа, Николай Васильевич, — резко оборвал я его, — это весь цвет Петербурга. Ученые, юристы, писатели, инженеры. Вы что, хотите расстрелять их? Хотите, чтобы ваше имя вошло в историю как имя мясника, который утопил в крови надежды русского народа?

Генерал-губернатор вздрогнул, его взгляд стал еще более растерянным. Он, кажется, не ожидал такой прямолинейности, такого жесткого давления.

— Вы порядочный человек, Николай Васильевич. Если не дай бог дойдет до крови, то это не только навредит царю, это навредит и вам. Вас снимут с должности, отдадут под суд, и все ваши заслуги будут забыты.

Я сделал паузу, давая ему время переварить мои слова.

— Что же делать? — наконец, произнес он, его голос был глухим.

— Прикажите казакам вернуться в казармы, — ответил я. — А мне поручите взять ситуацию под контроль. Я сам переговорю с представителями митингующих.

— У них уже есть представители⁇

— Да. Резолюцию составлял Кони. Подписали Попов, Соловьев, Мережковский…

— Действительно, все уважаемые люди

— О чем я вам и толкую! Не какие-то революционеры или бомбисты.

Клейгельс, тяжело вздохнув, кивнул. Он взял со стола телефонную трубку, начал вызывать барышню-телефонистку. Наконец, его соединили с нужным номером, и я услышал, как он отменяет свой приказ. Камень свалился с моей души!

(1) «Трехклассная аристократия» — это лица, занимавшие в «Табели о рангах» первые три классные должности.