После Крещения события повалили как из рога изобилия. Разместив с полным комфортом Адера в воздухоплавательном парке Кованько на Волковом поле, я занялся китайскими делами.
Первое, что я сделал, запросил в МИДе сводку преступлений и происшествий. Мне требовалась всеобъемлющая картина, охватывающая не только инциденты, направленные против русских подданных в пределах Китая, но и, для контраста, аналогичные случаи в отношении англичан, немцев, французов, проживающих в Пекине и центральных районах. Через несколько часов прибыл фельдкурьер и Артур уже принес мне объемистую папку, исписанную мелким почерком. Пролистав ее, я почувствовал, как внутри меня медленно поднимается волна негодования. Сводка представляла собой настоящий «ужас-ужас». Десятки нападений на православных священников в Манчжурии, грабежи русских купцов, которые не смогли получить должной защиты в китайских судах, бесчинствующие банды хунхузов, безразличие или даже пособничество местных властей. Иностранные граждане тоже попали под раздачу — оскверненный храм в Лиюаньтуне, убитые миссионеры… И это лишь верхушка айсберга, вершина, видимая сквозь завесу цензуры и замалчивания.
С этой папкой я тут же направился к Николаю. Он сидел в своем рабочем кабинете в Александровском дворце, позировал Валентину Серову для портрета. В мундире, усталый… Мы познакомились живописцем, который впрочем, быстро закончил и откланялся.
— Представляете, граф — облегченно заулыбался император — Аликс пришла посмотреть на работу Валентина Александровича, стала показывать ему, где поправить. А тот ей протягивает кисть…
— Какой афронт — покачал головой я, подал Николаю папку по Китаю.
После чего начал с сухих фактов, методично перечисляя каждый инцидент, каждую несправедливость, словно нанизывая бусины на нить. Лицо императора постепенно темнело, его взгляд становился все более мрачным.
— Это… это немыслимо! — воскликнул он, когда я закончил, его голос был полон негодования. — Так обращаться с моими подданными⁈
— Это лишь начало, Ваше Величество, — ответил я, стараясь придать своему голосу максимально зловещий тон. — Нас ждет война. Уже в этом году.
— С китайцами?
— В первую очеред в повстанцами-ихэтуанями. Они не оставят в покое Китайско-Восточню железную дорогу, а там, как вы знаете, много русских инженеров и рабочих.
Я собирался повоевать с Поднебесной совсем не так, как это было в реальной истории. Бессмысленный поход к Пекину, который кончился (если не брать освобождение осажденных в иностранном квартале дипломатов и торговцев) примерно ничем. Пролили кучу крови военных, пришли, ушли. Нет, «такой хоккей» нам не нужен. Надо получить с Китая максимум. И Манчжурия здесь — программа минимум.
— Что же… Надо привести в боевую годовность дальневосточный военный округ — родил после некоторых раздумий Николай — Завести туда заранее оружием и боеприпасами.
— Этого будет мало — пожал плечами я — Если воевать — то всерьез, с полной мобилизацией. Китай слаб, у нас есть уникальная возможность провести полномасштабные учения войск в боевой обстановке, обкатать мобилизацию, понять узкие места в армии.
— Англия и Япония будут против. Германия тоже.
— Думаю, последняя вообще присоединится к нам. Японцы тоже. А англичанам будет не до нас. Вы читали последние заявления британского министра по делам колоний Джозефа Чемберлена? Насчет буров? Там тоже все идет к масштабной войне.
— Что же… Давайте соберем совещение с военными — император оживился — Послушаем, что скажут генералы. А заодно и помиримся с дядей. Ну право, граф, сколько можно длить эту ссору с Владимиром Александровичем?
— Генералы будут рады любой войне. Они же растут в чинах и получают ордена — пошутил я, игнорируя тему Великого князя — Я назначу совещание, скажем, на… завтра.
— Так быстро⁇ Надо же подготовиться!
— Тянуть не будем, пока они будут разрабатывать свои планы, да организовывать перевозки — полгода минимум пройдет — Мобилизация тоже небыстрый процесс.
— Может все-таки удастся избежать войны? — Николая включил режим «опаски» — Вызовем китайского посла, он передаст нашу озабоченность в Пекин, и…
— … там наплюют на нее — закнчил я за Николая.
— Почему же⁈
— Потому, что императрица Цы Си уже не контролирует свою страну. Скорее всего, ноту даже читать никто не будет. И не забывайте, что сказал ваш батюшка на последнем сеансе…
— Я… я даю вам полный карт-бланш на проведение восточной политики, граф! — голос Николая стал хриплым. — Делайте все, что сочтете нужным! Но нужно во что бы то ни стало спасти Россию!
Моя улыбка была едва заметной. Еще один шаг к контролю.
Бездельничать Николаю я, разумеется, не дал. Едва успев перевести дух, через голову министра иностранных дел, графа Муравьева, вызвал китайского посланника в Царское Село. Им был Цин Цзи, пожилой, низкорослый китаец с длинной тонкой косичкой и лицом, словно высеченным из камня. Он прибыл на следующий день, его экипаж, запряженный парой вороных, остановился у парадного подъезда Александровского дворца, и сам Цин Цзи, окруженный свитой, поднялся по ступеням.
Разговор состоялся в угловой гостинной дворца. Император, подглядывая края глаза в мою шпаргалку на столе, говорил с посланником жестко, без обиняков, предостерегая от беззакония в отношении русских подданных. Он перечислял каждый инцидент, каждый грабеж, каждое нападение, требуя немедленных и решительных действий. Цин Цзи, до этого сохранявший внешнее спокойствие, постепенно терял самообладание. Его лицо желтело, руки подрагивали, а голос становился все более неуверенным. Он пытался оправдываться, ссылаясь на слабость центральной власти, на анархию в провинциях, но Николай, не слушал оправданий.
— Я не потерплю подобного, господин посланник! — наконец, произнес император, и в его голосе прозвучала непривычная стальная твердость. — Ваши слова меня не убеждают. Мои подданные должны быть защищены, и я требую от вашего правительства немедленных мер! Иначе… Вся ответственность ляжет на пекинские власти!
Дабы «добить» мрачного посланника, на выходе из гостинной ему была вручена официальная нота. Документ излагал все претензии России к Китаю, перечисляя каждый акт беззакония, и содержал ультимативное требование принять меры по защите русских подданных и их имущества. Цин Цзи, ссутулившись, принял ее, его лицо выражало полную растерянность.
О случившемся тут же, через посольства, были оповещены немцы, японцы, французы и англичане. Напряжение вокруг Китая, словно натянутая струна, медленно, но верно, начинало расти. Посыпались телеграммы, ответные послания. Всем нужно было разъяснить нашу позицию, с чего бы это Петербург «бежит впереди паровоза». Ведь после убийства немецких миссионеров в Лиюаньтуне в Берлине утерлись. А тут Россия выступает с такими жесткими заявлениями…. Мы тут же усилили градус — объявили об учениях в дальневосточном военном округе. Я чувствовал, как каждое мое действие, каждое слово, словно камень, брошенный в воду, создает все новые и новые круги на поверхности.
Градус напряжения вокруг Китая нужно было поднимать и в общественном сознании. Поэтому уже на следующий день, в Мало-Михайловском дворце на Адмиралтейской набережной, я собрал главных редакторов ведущих столичных газет: «Новое время», «Биржевые ведомости», «Русское слово», «Санкт-Петербургские ведомости». Они прибыли один за другим, их экипажи, останавливались у парадного подъезда, слуги провожали «акул пера» в парадный зал. Там я приказал установить стол, стулья и провел импровизированную пресс-конференцию. В глазах редакторов читалось любопытство, смешанное с некоторой настороженностью. Все они уже знали о моем растущем влиянии при дворе, и каждый понимал, что сегодняшняя встреча может определить и их будущее тоже.
— Господа, — начал я, обводя их взглядом, стараясь придать своему голосу максимально серьезный, но в то же время располагающий тон. — Вы, как никто другой, понимаете важность осведомленности общества о текущих событиях. И сегодня я хочу поделиться с вами сведениями, которые, я уверен, встряхнет не только вас, но и всю Россию. Речь пойдет о Китае.
Я взял в руки папку со сводкой преступлений. Методично, с драматическими паузами, я начал озвучивать ужасы, которые творят ихэтуани с иностранцами, и особенно с русскими подданными. Я говорил о зверствах, о надругательствах над миссионерами, о грабежах, о беззащитности наших купцов перед китайским беззаконием. Я подчеркивал, что это не просто отдельные инциденты, а целенаправленная политика, направленная на вытеснение всех европейцев из Поднебесной.
— Это… это немыслимо! — воскликнул редактор «Нового времени», его лицо побледнело. — Эти варвары…
— Именно так, господа, — поддержал я его, — Варвары. Причем их поддерживают из Пекина! И наша задача — донести эту правду до русского народа. Императрица Цы Си заигралась. А играется она с огнем! Мне важно, что каждый ваш читатель осознал всю серьезность угрозы, нависшей над нашими соотечественниками. Восток пылает, господа!
Я сделал паузу, затем, наклонившись вперед, понизил голос.
— Ваши газеты, господа, должны стать рупором этой правды. Я хочу, чтобы на ваших страницах появились статьи, подробно описывающие нападения на русских миссионеров, на наших инженеров, на купцов. Чтобы каждый факт был изложен ярко, образно, с эмоциональной глубиной. Не бойтесь описывать детали, не бойтесь шокировать читателя.
Я видел, как глаза редакторов загорелись. Они, словно хищники, учуявшие кровь, готовы были броситься в бой.
— Кроме того, — продолжил я, — мне нужны карикатуры. Едкие, сатирические изображения императрицы Цы Си, ее евнухов, ее правительства. Покажите ее как старую, одурманенную опиумом ведьму, которая не может удержать в руках нить управления страной. Покажите ее как главного врага прогресса, как символ отсталости и варварства. Пусть каждая карикатура будет пропитана презрением и негодованием.
Редакторы обменялись взглядами. Карикатуры на правящих особ были делом рискованным, но я чувствовал, что они готовы пойти на это.
— Нам нужно создать образ врага, который будет понятен и близок каждому русскому человеку. Это необходимо для того, чтобы поднять народный дух, подготовить общественное мнение к решительным действиям. Они не за горами!
— Будет война? — прямо спросил редактор Ведомостей
— Пока я не готов говорить на эту тему, мы все, размеется, надеемся на лучшее, Его Императорское Величество сегодня лично встречался с китайским послом и донес до него всю серьезность ситуации. Но прислушаются ли к нам в Пекине? Сильно сомневаюсь!
Я откинулся на спинку кресла, наблюдая за их реакцией. Их лица были сосредоточенными, а глаза горели. Они понимали, что я даю им не просто задание, а карт-бланш на создание новой реальности, на формирование общественного мнения. Не часто отечественная цензура позволяла подобный «полет мысли». И они были готовы принять этот вызов.
— Все детали, господа, — закончил я, — будут вам переданы через моих секретарей. Ваши корреспонденты на Дальнем Востоке должны начать действовать уже сегодня — жду их репортажей в ваших газетах. Мы должны действовать быстро и решительно.
На этом я завершил свою речь. Редакторы, словно по команде, поднялись, их лица выражали готовность к работе. Они поклонились и один за другим покинули зал.
После того как я умело подогрел общественное мнение в отношении Китая и угроза с Востока, казалось, обрела плоть и кровь в сознании Николая, я понял — момент настал. Именно сейчас можно «пробить» манифест об усовершенствовании государственного устройства. Николай под полным контролем, оппозиция великих князей слаба, среди чиновников полный разброд и шатания.
Я подготовил проект манифеста — документа, чья суть должна была изменить Россию до неузнаваемости. В нем говорилось об ответственном правительстве, подотчетном избранному Сенату, о равенстве всех сословий перед законом, о свободе слова, партийных собраний и вероисповеданий. Последние три пункта, я прекрасно понимал, были явно не проходными. Российская власть, ее вековая инертность и самодержавная спесь, не была готова к таким радикальным изменениям. Я и включил их в текст лишь для торговли, заранее зная, что от этих требований можно будет безболезненно отказаться, сохраняя при этом видимость прогрессивности и открытости. Это была тонкая игра, где каждая фраза, каждое слово имело свой вес и свою цель.
Ломать Николая пришлось весь январь. Это был изнурительный, поэтапный процесс, больше напоминающий ювелирную работу, чем политическую интригу. Я начал с Александры Федоровны. Мы с Менеликом, словно заправские актеры, в течение нескольких дней обрабатывали ее, играя на ее страхах за судьбу детей, за будущее династии, за саму Россию. Духи рассказывали ей о грядущих потрясениях, о неизбежности перемен, о том, что лишь сильное и ответственное правительство сможет уберечь империю от грядущей катастрофы. Менелик, облаченный в свой индиговый балахон, с золотым анком на груди, вещал о пророчествах, о знаках свыше, о необходимости прислушаться к голосам предков. Пожалуй, он выдал свое лучшее выступление за все время, даже пришлось поплакать в полный голос. Императрица сломалась быстро, тут же стала нашим самым верным союзником в отношении манифеста.
После того как Александра Федоровна была полностью убеждена, мы втроем — я, Менелик и императрица — принялись за царя. Это было похоже на осаду крепости, где каждый день приносил новые штурмы и новые отступления. Николай метался, сомневался, его лицо было изможденным от бессонницы и внутренних терзаний. Он, как истинный монарх, верил в незыблемость своей власти, в ее богоизбранность. Идея поделиться ею, даже в ограниченном виде, казалась ему кощунственной, предательством памяти предков.
Пришлось дважды «вызывать» дух покойного отца, Александра III и один раз деда — Александра II Который собственно первым хотел дать народу конституцию. Но не успел — был убит народовольцами. Каждый сеанс проходил в полумраке Палисандровой гостиной, где я, словно дирижер, управлял каждым стуком столика, каждым вздохом Менелика. Дух сначала отца, а потом и деда, говорил о грядущих бедствиях, о необходимости укрепить трон, о том, что лишь сплочение всех сил общества помогут Россию преодолеть все грядущие бури двадцатого века. Я умело убеждал Николая, что изменения никак не затронут основы монархии, что его сакральный статус останется незыблемым, а ответственность за повседневное управление ляжет на плечи правительства. Ну и разумеется, новый Сенат и правительство станут опорой трона, а не его противниками. В чем, кстати, я сильно сомневался. Если в Сенат пройдут левые…
Собственно, именно об этом меня прямо спросил Николая во время одного из перерывов между сеансами.
— Ваше Величество — прямо я ответил помазаннику — В манифесте ни слова о создании партий в стране. В Сенат избираются по губерниям, отдельными указами введем цензы, которые позволят нам отсечь неугодных от государственного управления.
Но Николай до последнего сомневался. Его привычка к власти, его убеждение в собственной правоте, его страх перед неизвестностью — все это сковывало его, не давая принять окончательное решение. Он перечитывал манифест снова и снова, его пальцы, до этого уверенно сжимающие перо, теперь дрожали. Я видел, как сильно он мучился, как боролся со своим внутренними «демонами». Я даже почувствовал к нему легкую, мимолетную жалость, понимая, что это решение дается ему с неимоверным трудом.
Финальную подпись он поставил перед самым отъездом в Беловежскую Пущу, где он намеревался стрелять зубров. Его лицо было бледным, осунувшимся, глаза — красными от недосыпа. Он, словно в забытьи, быстро расписался, не глядя, и, передав мне документ, поспешно вышел из кабинета, словно пытаясь убежать от собственной решимости. Главный шаг был сделан.