Новый год принес не только праздничную суету и звон бокалов, но и подарки. Кузьма, мой верный Кузьма, прибыл в Санкт-Петербург не просто с вестями, а с живым, теплым воплощением моих надежд. На Николаевском вокзале, среди клубов пара и гула толпы, я увидел их — высокого бородача в тулупе, кормилицу Джона и у нее на руках… да, Ваню. Моего сына и наследника. Парень был завернут в несколько теплых одеял, и только его крошечное личико, обрамленное пушистой оторочкой, выглядывало наружу. Прошло почти шесть месяцев с его рождения — это был не младенец, а уже маленький человечек!
— Да, садится и ползает — подтвердил Кузьма после того, как мы обнялись
— Я тебе обязан по гроб жизни! Проси что хочешь
— Да ладно, Итон — засмущался старовер — Ты мне почитай жизнь спас. Сейчас бы уже допился до белой горячки и наложил на себя руки. А оно вон как… В Расею-матушки приехал.
— Богатым женихом — засмеялся я
Кормилица передала мне на руки Джона-Ивана, я почувствовал непривычную тяжесть, смешанную с невероятной нежностью. Сын не плакал, не капризничал, лишь внимательно, с детской серьезностью разглядывал меня своими большими, широко распахнутыми глазами. Цвет их, как я сразу заметил, был темным, почти черным, а волосы — мягкие, светлые, словно пух. Первые несколько минут он, кажется, слегка испугался незнакомого лица, попросился обратно на ручки к няньке. Но потом, уже в экипаже оттаял, его крошечные пальчики обхватили мой большой палец, и я почувствовал, как внутри меня что-то переворачивается.
— Спасибо тебе, Кузьма, — я еще раз поблагодарил старовера. — Ты сделал для меня больше, чем можешь себе представить. Денег я тебе совать не буду, ты и так богат. Купил на днях шикарный Daimler Motor Car. Его сделали под заказ в каретной мастерской Отто Негели для султана Марокко. Из ценных сортов дерева, с сиденьями из кожи. Двухцилиндровый бензиновый двигатель мощностью 5 лошадиных сил, только позавчера доставили… Держи ключи, владей!
Я подал смущенному Кузьме красивый брелок с графской короной, на которой болтались ключи.
— А как же султан?
— Отказался. Сказал, что недостаточно роскошный. Надо было позолотить все внутри.
Старовер засмеялся — Узнаю наш юконский дух. Если позолотить то даже нужник.
— Ты никогда не был в России, так ведь? Вот зима закончится, снег сойдет, покатаешься по городу, окрестностям… А пока поучишься во дворе, я там тебе велел все расчистить.
Глаза Кузьмы широко распахнулись от удивления.
— Боязно что-то…
— На приисках не пугался — засмеялся я
— Так там живые люди. А тут машина!
— Летом устрою тебе небольшой автомобильный тур по Санкт-Петербургу, покажу самые красивые места. А потом… потом ты поедешь в Москву. У меня там есть знакомые старообрядцы, передашь им записку. Они хорошо позаботятся о тебе и покажут Первопрестольную. Это будет мое тебе спасибо за все, что ты для меня сделал.
Кузьма, кажется, не знал, что и сказать. Он лишь мял шапку, смущенно улыбаясь.
На следующий день Джона-Ивана пришлось вести в Царское Село. Императрица Александра Федоровна, узнав о появлении сына в Питере, немедленно вызвала нас к себе. В Малиновой гостиной, где царил аромат роз и хвои, она встретила нас с неподдельным, почти детским восторгом. Ее лицо, до этого утомленное тяжелой беременностью с токсикозами и прочими отеками, просветлело, когда она увидела Ивана.
— Ах, какой милый мальчик! — воскликнула она, осторожно беря его на руки. — Боже, какая прелесть!
Ее глаза, полные слез, сияли от умиления. Александра Федоровна, сама мечтавшая о сыне, видела в Иване не просто моего наследника, а живое воплощение своих собственных тайных надежд. Она долго ласкала его, нежно гладила по голове, шептала что-то на немецком. А Иван, на удивление, не плакал — лишь внимательно смотрел на нее, словно понимая всю важность момента. Его даже не интересовали игрушки, которые тут же натащили слуги в кроватку.
Пока императрица с фрейлинами возилась с сыном, я воспользовался возможностью и прогулялся до екатерининского дворца. Уж очень мне было любопытно, завершить вылазку по тайному коридору, что мы нашли с Елизаветой Федоровной. Увы, никаких секретов Екатерины Великой в проходе обнаружить не нашлось. Пыль, мышиный помет, узкие проходы, многие из которых вели в кабинетам, спальням и гостиным и заканчивались нишами со слуховыми трубками. Я так понял, тут все было организовано для слежки за обитателями дворца, но очень давно не использовалось. Возможно, со времен смерти императрицы и воцарения ее сына.
Вернулся в Александровский дворец не солоно хлебавши.
— Граф, — произнесла Александра Федоровна, когда я пришел за сыном, — вы не беспокойтесь. Я сама лично отберу для вашего сына лучших нянек и гувернанток. Пусть его воспитанием займутся самые достойные. Это будет ему и вам мой подарок на Новый год. Пока прошу оставить Ванюшу в Царском — кормилице уже выделили комнаты рядом с детскими Ольги и Татьяны.
И что делать? Я планировал, что сын будет жить со мной в Мало-Михайловском дворце. Впрочем, спорить не стал, лишь поклонился, понимая, что решение императрицы– не просто акт благосклонности, а скорее проявление ее личной, глубокой потребности в заботе о детях, особенно о мальчике.
Тем не менее, классический подарок от императорской четы я все-таки получил. Нам обоим, мне и Менелику, Николай подарил по золотому портсигару с вензелем. Украшена она была бриллиантами и стоила тысяч пятьдесят. На одних царских презентах можно было сколотить целое состояние.
Весть о приезде моего сына, о том, что императрица сама взялась за его воспитание, разнеслась по всему Санкт-Петербургу со скоростью молнии. Весь аристократический свет столицы захотел взглянуть на «сына американского графа», на этого необыкновенного ребенка, который так быстро покорил сердце августейшей особы. Мало-Михайловский дворец наполнился гостями. Приезжали Стана с Милиций, их глаза, до этого полные кокетства, теперь светились неподдельным интересом, они осыпали Ивана комплиментами, словно он был маленьким принцем. Сергей Юльевич Витте, несмотря на свою занятость, тоже явился с супругой. Пока жена возилась с сыном, распрашивала кормилицу о путешествии из Нью-Йорка, министр финансов отвел меня в сторону, показал заверенные у нотариуса векселя.
— Отдам, как только выйдет указ об ответственном правительстве и о моем назначении.
Я пообещал заняться этим сразу, как только закончатся праздники.
Почтил нас своим визитом и полковник Зуев с женой. Воспользовавшись суматохой, я отвел полковника Дмитрия Петровича в библиотеку. Показал ему миниатюрный фонограф Эдисона, что Кузьма привез по моей просьбе из Нью-Йорка.
— Можно тайно записывать любые разговоры, в том числе в другой комнате. Через слуховую трубку. Да получаса записи!
— Такой маленький! — удивился полковник
— Увы, прогресс не стоит на месте…
— Почему увы? Это же перед нами такие возможности открывает! Агент пронес аппарат на сходку революционеров и…
— Точно также какой-нибудь английский агент пронес его в кабинет царя или что еще хуже военного министра — узнал все наши секреты.
— Ах, вон оно что… Придется делать особые защищенные комнаты для тайных переговоров.
— Я помню свое обещание, полковник, — произнес я, меняя тему разговора. — Дело сдвинулось с мертвой точки. В России скоро будет новое правительство и новое министерство.
Зуев внимательно слушал, его глаза, до этого сосредоточенные на моем лице, теперь слегка забегали, словно он пытался представить себе масштаб грядущих перемен.
— Ваш Отдельный корпус жандармов, — продолжил я, понижая голос, — будет выделен из МВД и преобразован в Министерство государственной безопасности. Сокращенно — МГБ. Это будет совершенно новая структура, подчиняющаяся напрямую премьер-министру и, конечно же, императору. Никакого вмешательства со стороны министра внутренних дел, никаких интриг. Полная независимость. Охранные отделения также будут переданы МГБ.
Зуев сглотнул, его лицо стало чуть бледнее. Он понимал, что я говорю о колоссальных изменениях, о создании мощной структуры, которая будет обладать небывалыми полномочиями.
— Готовьтесь, Дмитрий Петрович. Вам потребуются кадры, бюджет, своя школа для подготовки агентов. Это не просто корпус жандармов, это будет современная, высокоэффективная служба, способная защищать империю от любых угроз — внутренних и внешних.
— Задачи… — голос Зуева был чуть хриплым. — Какие будут основные задачи, граф?
— В первую очередь, — ответил я, — защита государственного строя от любых покушений. Это включает борьбу с терроризмом, с революционными движениями, с подрывной деятельностью внутри страны. Вы уже видели, как легко бомбисты проникают куда захотят. Это должно прекратиться. Ваше ведомство будет отвечать за предотвращение подобных инцидентов, за выявление и нейтрализацию угроз.
— Второе, — я слегка постучал пальцем по столу, — это внешняя разведка. Нам нужна будет собственная, мощная разведывательная служба, способная получать информацию о действиях наших противников, о их планах, о их слабых местах. Англия, Германия, Австро-Венгрия— все они плетут свои интриги, и мы должны быть в курсе всего. Нельзя позволять иностранным державам играть нами, как пешками на доске.
Зуев кивнул, его глаза горели. Он, кажется, уже представлял себе эту новую, мощную структуру, которую ему предстояло возглавить.
— Третье, — продолжил я, — это контрразведка. Защита государственных тайн, борьба с иностранными шпионами. Вам нужно будет создать систему, которая сможет выявлять и пресекать любую попытку проникновения в наши секреты. Сейчас ее увы, нет. Я недавно был Адмиралтействе…
В этом месте Зуев засмеялся:
— Мы там оба были.
— Тогда вы все сами видели. Пропускного режима нет — заходи, кто хочешь, кабинеты распахнуты, секретные бумаги валяются на столах. Вы же видите, как быстро развивается техника…
Я кивнул на миниатюрный фонограф: — Недавно у Кодака вышла такая же мини камера. Положил в портфель, пронес к вам в МВД, нафотографировал ваших тайн.
Полковник посмурнел.
— Так что выхода нет. Надо быть впереди прогресса. — я посмотрел ему прямо в глаза, — вам потребуется своя школа. Не просто для жандармов, а для высококлассных специалистов — аналитиков, оперативников, разведчиков, контрразведчиков. Они должны быть лучшими из лучших. Выпускники этой школы должны быть готовы к любым вызовам, к любым опасностям. Я готов оказать вам всяческую поддержку в создании этого учебного заведения — как финансовую, так и методическую. Мои люди имеют опыт в обучении и подготовке кадров.
Зуев тяжело вздохнул. Он понимал, что перед ним открываются небывалые перспективы, но и ответственность будет колоссальной.
— Я подготовлю план, граф, — произнес он, его голос был твердым. — Детальный план реорганизации.
— Я в вас не сомневаюсь, Дмитрий Петрович, — улыбнулся я. — Теперь вы будете моей правой рукой в правительстве.
На прощание, Зуев, чуть задержавшись, задал еще один вопрос.
— А насчет денег? Откуда возьмется такой бюджет?
— Не беспокойтесь об этом, — ответил я, — средства будут. И достаточно большие. Все, что мы изъяли у Алексея Александровича, пойдет на нужды нового министерства. Плюс некоторые… дополнительные источники. Выделю из своих личных средств.
Разведчики и контразведчики должны получать много. Тот оклад, что у них сейчас — курам насмех. Но тут не смеяться надо, а плакать.
Еще один подарок, не менее значимый, приехал спустя несколько дней после Нового года. Французский инженер Клеман Адер, со своим монопланом «Авион-4», прибыл в Санкт-Петербург. Торжественная встреча на вокзале была организована мной лично. Несмотря на холодную погоду и легкий мороз, на платформе собралась небольшая, но внушительная делегация: я, Артур, Картер, несколько представителей Военного министерства, пара офицеров из Инженерного управления. Все они горели нетерпением увидеть это чудо техники.
Когда поезд, с грохотом и шипением, остановился, из одного из вагонов вышел Клеман Адер — невысокий, худощавый мужчина с горящими глазами и растрепанной шевелюрой, несмотря на долгую дорогу, он был явно полон энергии. Мы обнялись, я представил сопровождающих.
— Граф! — воскликнул он, его голос был звонким. — Я так вам благодарен. Без вас бы 4-я модель Авиона не появилась на свет. И дело даже не в деньгах, хотя они важны, дело в идеях, которые вы мне подсказали!
— Я тоже рад видеть вас, Клеман, — ответил я, наслаждаясь его энтузиазмом. — Показывайте.
Мы прошли к грузовой платформе. Адер залез на нее, отвязал веревки, откинул брезент. Под ним лежал центроплан Авиона… Он был полуразобран, его тонкие крылья, обшитые плотной тканью, были сняты, но даже в таком виде «Авион-4» производил впечатление. Он был изящным, легким, его конструкция казалась необычайно прочной и в то же время воздушной.
— Вот он, граф! — Адер с гордостью указал на центроплан. — Мое детище!
— Что моторы? — поинтересовался я
— Уже едут в Санкт-Петербург. Господин Форд по моим чертежам выполнил несколько экземпляров в своей опытной мастерской, выслал их на прошлой неделе. Работает даже в Рождество! Я потрясен его энтузиазмом.
Я тоже залез на платформу, начал осматривать Авион. Деревянный каркас, покрытый лаком, тонкие стальные тросы, соединяющие элементы, в наличии закрылки и киль. Как говорится, все, что «Доктор прописал». Я предложил подняться на платформу офицерам Учебного воздухоплавательного парка, располагавшегося на Волковом поле на южной окраине Санкт-Петербурга. Именно туда, к полковнику Кованько я планировал определить Адера и его детище.
— Посмотрите, господа! Эти закрылки позволяют значительно увеличить подъемную силу на низких скоростях, что существенно упрощает взлет и посадку. А руль направления и стабилизаторы дают Авиону маневренность.
— Должны дать! — поправил меня инженер — Вы сами запретили испытательные полеты на паровом двигателе. А бензиновых у меня не было. Мне, кстати, пришлось полностью переработать систему тросов и рычагов, чтобы обеспечить точное управление, но результат превзошел все ожидания.
— Что же… — порадовался я за Адера — Почти все готово к испытательному полету. Едем знакомиться с Кованько!
— Кто это?
— О! Это главный энтузиаст авиации в России.