Я веду Паскевича и Настю в сторону от Восточной обители и нашего войска, в тишину, под отвесный склон огромной снежной горы. Белоснежный гигант возвышается, как молчаливый судья. Вся его поверхность покрыта рыхлым снегом, будто только и ждёт толчка, чтобы рухнуть вниз. Если вызвать лавину — накроет с такой силой, что и костей не соберёшь.

Паскевич идёт рядом, озираясь с явным беспокойством. Наконец, не выдерживает:

— Данила Степанович, каков ваш план?

Угадал, что я что-то затеял, но вот что именно — понять не может.

— Да просто заманим сюда нежить, Дмитрий Степанович, — отвечаю с ленцой, будто речь идёт о какой-то охоте на зайцев.

— Всю? — нахмуривается он. — Вряд ли получится загнать их всех в одно место.

Ну конечно, не получится… без живца. Но он-то как раз и есть.

Я не отвечаю. В этот момент сзади, прямо из-под снега, начинают подниматься массивные фигуры. Белые медведи. Девять штук. Снежная маскировка осыпается с них, как пыль с мумии.

Они двигаются к нам молча, без звука. Я заранее заглушил им мыслеречевые импульсы, чтобы не рычали. Не портили сюрприз.

И вот странная деталь — они не смотрят на нас с Настей. Все до единого развернуты к Паскевичу. Хотя, конечно, ничего тут странного. Это все мои ментальные закладки, каюсь.

Я хлопаю Паскевича по плечу, одновременно вытягивая из него порцию энергии.

— Теперь можно махать нежити, княжич.

— Что? Махать? А-а-а-а!

Княжич замечает медведей только, когда первый медведь резко сдвигается вперёд и нападает. Резко пятится, поднимает руки, пробует соткать ледяное заклинание. Снежный диск срывается с пальцев, но генномодифицированный монахами медведь отбивает лапой.

Следующие медведи прыгают через спину первого прямо на одержимого княжича. Вбивают в снег, рвут, топчут. Паскевич сперва надевает доспех, да он быстро слетает, а дальше в помощь только регенерация.

Настя хлопает глазками, офигевая от произошедшего. Она все еще в майке и шортах и ей не холодно, кстати.

— Даня, — спрашивает по мыслеречи. — Откуда ты взял медведей?

— Да собрал с округи, их тут хватает.

— Офигеть!

Паскевич орёт под медвежьими когтями, и наконец-то я чувствую — пошёл ментальный зов. Он зовёт нежить. И она откликается. Со всех сторон лезут мёртвые — пингвины, чайки, даже тюлени. Всё ползёт к нам. Но надо бы им ускориться.

— Княжич! — кричу я. — Мишек слишком много! Слишком! Сотня! А то и две!

— Да! Очень много! — поддерживает мою игру Настя. — Все большие и беленькие!

Конечно, княжич не поймет, что мы привираем. Он всё ещё лежит под медведями и не понял, что их — всего ничего, меньше десятка.

Паскевич, вцепившись в обрывки контроля, продолжает звать. Я вижу, как некроприказы летают по округе, и нежить подбирается.

Я мысленно отзываю всех медведей, кроме одного. Остальным приказываю исчезнуть — пусть убегают, пока всё это не засыпало. Последнему шепчу: «Прочь». И он уходит.

А вот Паскевич… Нет, он не должен видеть, что зверей уже нет. Я кастую огромный валун и швыряю ему в голову сверху. Конечно, не убьет, но вобьет мордой в снег и закроет обзор.

— Настя! — кричу, оборачиваясь. — Превращайся! Гони волну вверх по склону!

Она мгновенно меняет облик, встаёт, запрокидывает волчью голову и выпускает звуковую волну — мощную, звенящую, такую, что снег на склоне начинает дрожать.

И это срабатывает.

Склон приходит в движение.

В ту же секунду я хватаю Настю, притягиваю к себе — и телепортирую нас на три километра в сторону, к восточному краю.

Позади нас с грохотом сходит лавина. Она накрывает склон, сминает всё — и Паскевича, и его мелкопакостную нежить. Всё то, что он сам и вызвал.

Спустя пару минут нас находят свои. Ледзор подруливает на снегоходе:

— Хо-хо, что тут у вас произошло?

— Паскевича засыпало, — бросаю. — Вместе с нежитью.

Кострица, сидящая за спиной морхала, оборачивается с надеждой в голосе:

— Значит, этот одержимый помер?

— Неа, — вздыхаю и киваю на сугроб повыше. — Уже лезет наружу. Полчаса ждём, как червяка после дождя.

И действительно — спустя некоторое время Паскевич выбирается из-под снега. Регенерация вытащила его. Ни царапины, только злой, обесточенный и мокрый, как выжатая тряпка. Смотрит на меня с ненавистью — так, будто я виноват, что он не умер.

Я делаю сочувственное лицо, киваю и говорю мягко:

— Спасибо вам, Дмитрий Степанович. Мы так рады, что вы выжили. Без вашей жертвы мы бы не справились с нежитью. Да и если бы не вы, медведи нас бы порвали.

— Откуда они только взялись? — удивляется и Настя.

Паскевич только бурчит сквозь зубы:

— Будете должны, Данила Степанович.

И уходит к своим гвардейцам. Ну и славно.

Я же киваю бойцам, передаю командование отрядам, коротко переглядываюсь с боярами.

— Двигаемся дальше. Путь к Южной Обители расчищен.

Мы выезжаем из долины. Позади остаётся лавина — свежая, хрустящая. Мороз крепчает. Впереди уже видны огни лагеря. Пар над дизелями. Гул гвардейской жизни. Изо ртов бойцов валит пар, они смеются, кричат, машут нам. Тут же видны и домики-срубы, собранные из заранее подготовленных комплектов — лагерь получился основательный, широкий.

Нас встречают радостно. Первым подходит Фирсов — в пуховике до пят, усы заледенели. Рядом Веер с озорной улыбкой, за ней — хмурый Мерзлотник и довольный Шаровой, словно ждал нас с шампанским.

— Дорогой! Ну наконец! — наемница кидается обниматься на глазах удивленной Насти и Красивой. — Как я рада тебя видеть!

— Группа «Тибет» на месте, командир, — бросает Фирсов. — Лагерь готов принять пополнение.

— Веер, отлепись от командира,— бросает Мерзлотник скрипучим голосом.— Ему поди интересно узнать, что к нам едет принцесса Чилика.

Бровь у меня непроизвольно ползёт вверх. Настя сразу косится на меня. Змейка — тоже. Все уши навострились. А вот Веер так и не отлипла.

— Лично? — уточняю.

— Лично, — кивает Шаровой. — Чилийцы сказали, что Ее Высочество хочет сопроводить поставки. Благодарит, что мы взялись за Южную Обитель. Обещает помощь — оружие, продовольствие, медикаменты, в общем полный набор гуманитарной щедрости.

Я замечаю, как глаза у Паскевича загорелись. Он уже что-то наметил. Вижу по мерзкой ухмылке. Опять что-то задумал, Демонюга вшивый.

— Я сам съезжу встретить Её Высочество, — говорю вслух. — Готовьте «Буран» к выезду.

* * *

Южная Обитель, Антарктида

— Настоятель, — один из братьев-монахов склонился в поклоне. — Филинов у наших стен. Как и было предсказано в Провидении.

Настоятель Южной Обители медленно поднялся со своего изукрашенного подушками сиденья. Его морщинистое гомункульское лицо без растительности дернулось.

— Лучше бы Провидение промолчало, — процедил он. — Почему в этом проклятом послании не было ни слова о том, что он притащит с собой армию? Сколько их?

— Десятки тысяч, наставник, — отозвался брат. — Десятки тысяч вооружённых до зубов.

Настоятель тяжело выдохнул. Он смотрел в окно, где за горизонтом начинали клубиться пыльные шлейфы наступающего войска.

— Чёрт бы всё побрал… — проговорил он раздраженно. На это Провидение было поставлено слишком многое. Оно должно было стать началом триумфа, а оказалось — прологом к осаде.

— Настоятель, — вмешался другой брат, — в лагерь также прибывает Золотой Дракон — его видели в небе. И… сам Феанор Воитель тоже направляется из Восточной Обители, что сейчас принадлежит врагам.

Слова эти ударили как плеть. Настоятель резко обернулся. Он инстинктивно потянулся к потёртой лампе с личным джинном на поясе.

— Воитель⁈ — прохрипел он. — Только его не хватало! Он же нас всех замучает до смерти!

Настоятель боялся Феанора даже больше, чем Филинова. Ведь именно он когда-то лично пытал Воителя — методично, с интересом, проверяя границы его воли, а порой просто от скуки. Теперь же Феанор вновь на пике сил — и, судя по всему, намерен взыскать по старым счетам за века заточения.

— Но есть и хорошие новости, наставник, — подал голос третий брат, стоявший чуть в стороне. — Среди людей Филинова находится Тёмный Попутчик. Он установил с нами связь.

Настоятель поднял взгляд

— Попутчик?.. — медленно повторил он, выпрямляясь. — Тогда, быть может, ещё не всё потеряно.

* * *

Мчимся на «Буране» по заледеневшему плато — белоснежная пустошь простирается во все стороны, как замёрзшее море. Позади — база, впереди — провинция Антарктика-Чили. С собой я взял только Настя и Красивая, ну, если не считать экипаж машины.

Настя сидит рядом в майке и в ус не дует. Один только взгляд на неё вызывает озноб. Вот ведь закаленная волчица.

настроен на ментальное сканирование и быстро засекаю чилийцев — и не только их. Принцесса Чилика явно в опасности. Справа, за снежной грядой, внезапно выныривают её снегоходы. Узнаю их сразу: красные флажки, гербы, колонна гусеничных грузовиков… Вот только колонна рассыпалась. Машины разбежались кто куда, как тараканы при свете.

И тут становится понятно — почему.

За ними шагает огромный каменный голем с белыми знаками Западной Обители. Он топает прямо за ними. Один удар — и грузовик станет лепёшкой. Очевидно, монахи Западной Обители ещё не исчерпали запас своих боевых игрушек.

— Попадёте? — бросаю экипажу, не отрывая взгляда от голема.

— Эти бегунки заслоняют, шеф, — отвечает гвардеец Меченый, сидящий за пушкой.

Вот дерьмо. Они нам мешают стрелять. Я переключаюсь на мысленную волну.

— Чилика, Ваше Высочество, — передаю. — Двигайтесь со всей вашей свитой на восток! Немедленно! Вы заслоняете голема — мы не можем по нему стрелять!

В ответ слышу испуганно-восторженный визг:

— Данила Степанович⁈ Это вы⁈

— Да, Ваше Высочество. Сейчас буду вас выручать. Но быстро уходите с линии огня!

Отключаюсь. Поворачиваюсь к Насте:

— Насть! Задержи его.

Она даже не спрашивает как. Просто кивает, глаза вспыхивают жёлтым. В следующую секунду её уже нет — люк распахнут, волчица срывается с места и исчезает в снежной пыли.

— А ты-то куда, сударыня? — бурчу себе под нос, когда вслед за ней, с коротким рыком, прыгает Красивая. И вот уже тигрица и волчица мчатся бок о бок по искрящемуся насту.

Не добежав до голема, Настя раскрывает волчью пасть и обрушивает на него волну зубодробящего звука. Надо было Пса с собой взять. Впрочем, гигант и так замедляется, разворачивается к ней, забыв про вездеходы.

— Шеф! Можем стрелять! — гаркает обрадованный Меченый.

— Огонь! — командую.

Пушка срывается в реве. Вспышка кислотного пламени — едкая, яркая, визжащая. За ней — кислотные шары. Один за другим. Удары точно в корпус.

Голем пошатывается. Камень трещит. Сначала встаёт на колено, потом заваливается на бок. И наконец разваливается на кускеи.

— Цель устранена, — докладывает Меченый.

Смотрю вперёд. Колонна Чилики снова собирается, машины останавливаются, свита растерянно высовывается наружу.

Я вылезаю из « Бурана» в хрустящий антарктический мороз, снег хрустит под подошвами. Вдалеке, среди снегоходов и гусеничных грузовиков, копошится разноцветная колонна. Принцесса Чилика окружена своими людьми — те собирают рассыпавшиеся ящики, поднимают перевёрнутые тюки, кто-то чистит фары. Саму принцессу видно сразу: она стоит в центре, в одном только пуховике без шапки, капюшон сполз, чёрные кудри выбились наружу и пляшут на ветру. Лицо встревоженное, глаза бегают, как у загнанной птицы. Но стоит ей заметить меня — мгновенный выдох облегчения:

— Данила Степановчи!

Я подхожу ближе, склоняю голову:

— Всё в порядке, Ваше Высочество? Никто не пострадал?

— Всё хорошо, — кивает чилийка, переводя дух. — Сейчас подберём выроненную провизию и направимся в ваш лагерь.

— Прекрасно. Пойдёмте в машину, отогреетесь. А то вы без шапки. Место для вас найдется.

Принцесса молча кивает, бросает что-то короткое своим подчинённым — и идёт за мной, ступая по снегу. Мы поднимаемся в машину.

Она усаживается у стены, скидывает капюшон. Под пуховиком появляется стройная шея, красивое лицо с бронзовым оттенком кожи. Локоны высыпались наружу, темнеют на плечах. Почти сразу заходит Настя в облике волчицы — стряхивает с себя снег, отряхивается, остаётся в звериной форме. Красивая уже развалилась в углу, зевнув и уткнувшись носом в лапы.

Я тем временем наливаю кофе. Да, всё-таки, кофемашинка, которую Змейка притащила, оказалась незаменимой. После прогулки по антарктическому льду чашка горячего кофе — то, что нужно.

— Почему вы лично повезли провиант, Ваше Высочество? — спрашиваю, подавая ей кружку.

— Благодарю вас, — говорит Чилика, снимая варежки. Она обхватывает кружку обеими руками, греется, вдыхает аромат. — Я хотела лично убедиться, что вы получите поставки с провизией и боеприпасами, А ещё я должна была передать вам письмо от моего брата — короля Чили.

Она достаёт плотный конверт с гербом — пламенеющий кондор с расправленными крыльями. Я вскрываю, быстро читаю. Королевское письмо — вежливо-тёплое: благодарность за «освобождение Антарктики от скверны», пожелания удачи, заверения в полной поддержке. Еда, оружие, техника — всё, что понадобится. Стоит только сказать.

— Благодарю Его Величество, — говорю, складывая письмо. — Вы можете остаться в нашем лагере, но только до начала штурма. Обещайте, что уедете.

Она хмурится, губы поджаты.

— Но я могла бы остаться с вами… как переговорщик с моим братом? — Ага, конечно. Не того развести пытаетесь, принцесса. Слишком уж заметно, что ей просто не терпится поучаствовать в бою с монахами.

— Это слишком рискованно, — отказываюсь спокойно, но твёрдо. — Простите за откровенность, Ваше Высочество, но я лично не знаком с вашим братом и не могу позволить себе поставить под удар наши отношения с Чили. Если вы погибнете в моём лагере, дипломатических последствий нам точно не избежать.

Чилика опускает взгляд. Тяжело вздыхает, и в её лице появляется что-то взрослое, уставшее.

— Да, вы правы, — признаёт она. — И правильно делаете, что думаете о роде. Мой брат действительно меня любит и временами бывает чересчур вспыльчив, особенно в личных вопросах. Обещаю — уеду до начала вашего штурма.

Я киваю.

— Отдыхайте.

И, не дожидаясь продолжения, отхожу к экипажу. Хлопает дверь « Бурана», прохожу мимо Насти, что всё ещё лежит в звериной форме, и выглядываю наружу.

Холодный ветер обжигает лицо, но мне сейчас важнее не мороз, а мысли. Если монахи дернулись и запустили боевого голема из-за такого пустяка, как уничтожение подаренных припасов — значит, их арсенал ещё не пуст. А я-то думал, что добил всех каменюг, когда освобождал альвов из Северной Обители. Видимо, не всех. Иначе откуда эта громадина? А еще атака на Чилику произошла уж слишком вовремя. Кто мог слить маршрут? Да тут даже думать нечего — Паскевич. Значит, княжич уже успел наладить связь с Южной Обителью. Что ж, прекрасно. Если у нас есть одержимый шпион — значит, его тоже можно использовать.

Мыслеречь вспыхивает внезапно, как щелчок:

«Граф, у нас новости, хо-хо. Во-первых, Паскевич собирается с Семибоярщиной в одном из срубов», — передаёт Ледзор.

Я морщусь. Ну конечно. Только стоило вспомнить.

— Понятно. Паскевич опять мутит воду. Впрочем, чего ещё от него ожидать?

«И еще прибыла наконец Золотая ящерица. И ушастик, хо-хо» — добавляет Ледзор.

Я прищуриваюсь.

— Золотого знаю, он у нас один. А ушастиков много. Кто именно?

«Феанор, граф».

Я непроизвольно хмыкаю:

— Блин… А он-то зачем приперся?..

Вот только Воителя мне сейчас не хватало. Лагерь у меня и без того как террариум с гремучими змеями: подлая Семибоярщина, одержимый княжич. Только осталось добавить претендующего на корону бешеного альва.

* * *

Лагерь у стен Южной обители, Антарктида

— Почему мы собираемся без Филинова? — недовольно хмурится Годунов, разливая по кружкам густую, приторную медовуху.

Паскевич сидит у складного стола, поджав губы и не выказывая ни малейшей спешки. Он собрал бояр едва Филинов умчался в пургу — догонять свою чилийскую принцессу. Княжич и сам не терял времени: слил монахам координаты колонны. Пусть попробуют грохнуть её, а то иначе Данила зря мёрзнет. А теперь, пока того нет, пора заняться важным — обработкой вот этих деревянных голов, что называют себя Семибоярщиной.

В срубе тепло, печка потрескивает, стены напоены смолой и дымом. Пространство тесное, как гроб, и в нём собирается вся верхушка: Хлестаков, Трубецкой, Шереметьев, Годунов, Лыков, Мстиславский.

— О, граф Вещий-Филинов здесь, — с ленцой произносит Паскевич, делая глоток. — Только не как участник разговора, а как его тема.

Шереметьев приподнимает бровь.

— В смысле? Зачем нам обсуждать Филинова?

— Ну, есть причина. Вы же не хотите отдавать ему Междуречье? — спрашивает Паскевич, сложив ладони на стол. — Давайте это обсудим.

— Что за глупая тема? — обрывает его Хлестаков. — Как будто у нас есть выбор, Дмитрий Степанович. Всё уже решено наверху.

— О, выбор есть всегда, — говорит Паскевич, спокойно, без нажима. — Вы ведь великие бояре, герои гражданской войны. Вас чтят, вас боятся.

Трубецкой мрачно бурчит, не отрываясь от кружки:

— Гражданская прошла давно. Решения Царя обжалованию не подлежат. К чему этот фарс, княжич? Хочешь нас поразвлечь?

— Отнюдь, — кривит губы Паскевич в вежливой улыбке. — Просто хочу напомнить: у вас есть возможность остаться при своих. Очень простая возможность. Когда начнём распределять участки для штурма Обители — предложите Филинову атаковать западную стену.

— Почему именно западную? — щурится Шереметьев.

— Потому что там сплошной склон, — объясняет Паскевич. — Камни, обрывы, узкие проходы. Единственный вариант пробиться — прорываться под прикрытием с воздуха. На Золотом Драконе, например, который, как вы знаете, уже прибыл.

— Прибыл, — кивает Хлестаков. — Но что-то я не вижу связи. Если Филинов возьмёт западную стену, как мы оставим за собой Междуречье?

— Просто поверьте мне, — улыбается Паскевчив, хотя он прекрасно знал: бояре не уймутся.

Годунов, как всегда, вскипел резко:

— Не пойдёт! Уж будь добр, выкладывай, Дмитрий Степанович.

Паскевич пожимает плечами. Раз уж настаивают — пожалуйста.

— Моя родовая разведка доложила: на западном берегу, под водой, стоит строй големов.

Бояре переглядываются. Первым подает голос Трубецкой:

— А идея-то не так уж и плоха. Эти големы явно не просто так зарылись, а чтобы устроить сюрприз наступающим. Неплохо, и правда, туда направить Филинова.

Годунов кривит губы, ворчит:

— Да что ж мы опять за старое! Мало он нас размазал в прошлый раз⁈ А если не получится — мы же одним Междуречьем уже не отделаемся!

В разговор вмешивается Мстиславский:

— Это шанс, Федот. Шанс покончить с мальчишкой. И почему, скажи на милость, мы должны его упускать?

Паскевич переводит взгляд на Годунова и говорит с вежливой усмешкой:

— Не переживайте, Федот Геннадьевич, — говорит Паскевич с вежливой полуулыбкой. — Возможно, это действительно всего лишь обломки или брак, выброшенный в море за ненадобностью. Кто знает, что творится в головах у монахов? Мы ведь просто даём молодому графу шанс проявить себя на западной стене.

Годунов бурчит что-то неразборчивое, но Паскевич уже видит — остальные клюнули. Внешне прикрытие вполне сойдет. Големы под водой? Ну, мало ли, что это. Вдруг, правда, мусор, так что из-за него откладывать удачный штурм? И Филинову не надо сообщать о каком-то мусоре!

Шереметьев ставит точку:

— Ну да. Если это действительно просто мусор, то и ладно.

На этом расходятся. Бояре идут к себе, потирая руки. Паскевич выходит из сруба последним. Он неспешно идёт вдоль палаток, наслаждаясь планом, пока не видит Феанора.

Воитель стоит у самого края лагеря, в одной жилетке, с голыми руками, будто не в Антарктиде, а на южном склоне Тавиринии. Его пристальный взгляд направлен на стены Обители.

Паскевича передёргивает.

Он терпеть не может альвов. Надменные, длинноухие выродки.

Злость поднимается волной. Ну Филинов, ну молодец. Мало ему было Золотого Дракона — так теперь и Феанор пожаловал. Сам Воитель. Живой символ, мать его.

Нет, с этим выродком что-то нужно делать. Надо рассорить их с Филиновым. Посеять между ними трещину.

Ну а что? Я же всё-таки Тёмный Попутчик. Импровизируем.

Феанор, по слухам, вспыльчив. А вспыльчивых всегда можно подтолкнуть в пропасть. Особенно если учесть, что какой-то человечишка— обычный смертный — вот-вот примерит на себя альвийскую корону.

Паскевич подходит к нему не спеша. Позади тянется лагерь, снег тихо хрустит под сапогами.

— Воитель, добрый день, — произносит Паскевич негромко, будто между делом. — Она просила передать, чтобы вы были осторожнее на войне.

Феанор поворачивает голову медленно, как будто заранее рассчитывает траекторию удара. На лице лёгкая тень недоумения.

— Ты кто такой, человечишка? И что еще за « она»?

— Княжич Дмитрий Паскевич из Москвы, если это вам о чём-то говорит, — отвечает он с вежливой усталостью, будто представляться — утомительно и недостойно. — А она, ну вы же знаете. Не может быть, чтобы не знали. — Паскевич говорит без конкретики, просто на удачу. И не попасть он не может. У каждого мужика есть она. И есть шанс, что альв сейчас сам даст ответ.

Феанор прищуривается, явно прикидывая. В его взгляде мелькает что-то личное.

— Неужели Гепара?

«Вот это подарок», — думает Паскевич. Тупой Воитель сам подал имя. Даже не пришлось хитрить. Значит, Воитель влюбился в избранницу Филинова? Да это же замечательно!

— Да, — кивает княжич с оттенком понимания. — Она передаёт, что скучает, но, увы, вашему счастью мешает только одно.

Паскевич разворачивается и уходит. Не перегибать. Бросить приманку — и отдалиться

— Стой, человечишка, — доносится сзади рокочущий голос Феанора. — Стой нахрен, я сказал! Ты не договорил! Что нам мешает⁈

Паскевич оборачивается через плечо и с грустью бросает.

— Филинов, — и уходит дальше.

Пусть теперь Воитель воюет с Филиновым за мутантку.

* * *

Подъезжаем к лагерю. Сквозь морозную пыль уже виднеется Золотой — наш желточешуйчатый ящер растянулся в снегу и дрыхнет без задних лап. Видимо, восстанавливает силы через сон. Вполне логично. Хотя пора бы, наверное, снять с него эту диету. Замёрзнет ведь бедняга в Антарктиде без говядины. Ему еще монахов сжигать, а без красного мяса он не дракон, а какой-то вегетарианский змей.

На ходу сканирую лагерь ментально. Ну да, Феанор заявился. Вот уж кого здесь никто не заказывал.

— Настя, займись размещением Ее Высочества, — бросаю через плечо, кивая на принцессу. — А мне надо поговорить с одним заблудшим Воителем.

Настя моргает, удивлённо:

— Феанор здесь?

— Ага. Прикатил зачем-то. Видимо, за новой порцией воинской славы. Или драматично умереть — кто его поймёт.

Жена коротко кивает и уводит принцессу к теплому срубу. А я шагаю через лагерь.

Слева горит костёр, справа кто-то обнимается с котелком, а между этим разворачивается драматичная сцена. Горзул, наш рекрутированный Горгон, неподвижно стоит и с наблюдает за парой пингвинов. Самец, важно переваливаясь с лапы на лапу, протягивает самке круглый камушек. Та, немного поколебавшись, вертит его в лапках, трётся щекой о подателя и принимает подарок.

Горзул, похоже, глубоко впечатлён. Он мотает головой, быстро оглядывается, подбирает с земли булыжник — побольше, чем у пингвина, чтоб наверняка — и с полной решимостью направляется к Змейке.

Он подходит к хищниец и, преисполненный торжественности, протягивает ей камень. Змейка молча принимает его, изучает взглядом, на несколько секунд замирает, а затем, не говоря ни слова, с идеальной точностью метает булыжник прямо в лобешник Горзулу. Глухой звук, тяжёлый, как сход лавины, и Горгон падает в снег, раскинув лапы.

— Фака… — сплевывает Змейка, разворачивается и уходит, оставляя лежащего в снегу «романтика» приходить в себя.

Я связываюсь по мыслеречи с дежурным Целителем:

— Есть пострадавший. Горгон. Подлатайте нашего союзника и не говорите ему, где Змейка, а то он до штурма не доживет.

Не задерживаясь, иду дальше.

Феанор стоит на краю лагеря прямо на сугробе, ни на миллиметр не проваливаясь. Альвийский трюк. Смотрит на стены Обители так, будто собирается обрушить их одним лишь взглядом.

Я подхожу ближе и говорю:

— Ты что тут забыл? Твоя задача — чистить гулей, а не позировать, как павлин.

Он поворачивает голову, глаза сверкают, голос срывается на рык:

— А ты, значит, заберёшь всю славу за уничтожение монахов?

— Завидно что ли? — хмыкаю.

— Эти гомункулы держали нас в плену, — отвечает он. — Я уничтожу их. Отомщу за мой народ. А потом мы с тобой сразимся в честном поединке за корону и… за Гепару.

Я моргаю.

— За мою Гепару?

До этого момента его речи меня не удивляли. Ну, героизм, кровь, мстя — обычный набор. Но вот это уже выбивалось из его привычного сценария.

— Мы ещё поспорим, чья она, человек, — заявляет Воитель.

— А ты не охренел, случаем? — говорю уже без фильтра. — Она моя избранница.

— Но не жена, — рычит он.

— Слушай, Феанор, — я делаю шаг ближе, не повышая голоса. — Гепара — не вещь. Её нельзя выиграть, забрать или унести. С кем она хочет быть — с тем и будет. Усёк?

Он не отводит взгляда. Смотрит прямо, будто силится прожечь мне лоб своими глазами.

— Я не собирался брать её силой или обманом, — отвечает он глухо.

— А если бы попробовал, — усмехаюсь, — я бы сделал тебе лоботомию без проникновения.

— Я честный муж, — заявляет он с вызовом и почти с обидой. — Я хочу нормальной семьи, Филинов.

— Окей, — бросаю. — Тогда будет тебе поединок. Но не за Гепару. Даже думать о ней не смей как о трофее.

— Тогда честная конкуренция, — кивает он. — И никаких ментальных фокусов, которыми ты, менталист, так любишь пользоваться.

Я приподнимаю бровь, голос становится холоднее:

— Ты сейчас намекаешь, что я промываю мозги своим женщинам?

Мои перепончатые пальцы! Похоже, прямо сейчас я всерьёз приближусь к тому, чтобы прикончить одного особенно зарвавшегося героя альвийского народа.

Феанор тут же отводит взгляд, будто понял, что полез в темноту без фонаря:

— Я не имел в виду твоих жен, менталист, — бурчит. — Уймись.

— Вот и не надо, — отрезаю. — На этом закончим.

И ухожу, едва сдерживая желание врезать ему в лобешник чем-нибудь по примеру Змейки. Не за то, что он на Гепару глаз положил — это нормально. Она у меня и правда сокровище. Гибкая красотка, какую поискать и не найдешь. Но Феанор уже изрядно достал своими вечными наездами и обещаниями поединка, в котором он чуть было не выставил Гепару в роли трофея для победителя. Гепара — член моего рода, а за свой род я порву.

Захожу в сруб, где обычно собирается группа «Тибет». Бойцы играют в карты. Веер первая замечает меня и говорит, приподнимая бровь:

— Дорогой, ты чего такой раздражённый?

— Да так… Просто альв в штате появился слишком разговорчивый.

Она не успевает уточнить, как сама же замечает:

— Кстати, дорогой, Паскевич с Семибоярщиной что-то долго шептался. Похоже на подставу.

— Конечно, так и есть, — киваю без особого удивления. — Всё под контролем. Я пока не знаю, в чём именно заключается ловушка, но в этом и смысл — дать Паскевичу свободу действий. Туда, куда он укажет, и будет её центр.

Фирсов хмурится. Взгляд настороженный:

— Что делать собираешься?

— Думаю, тебе пора надеть кольцо из мидасия, учитель, — достаю из внутреннего кармана очередной вассальный перстень, что мне передал Гумалин. — В пылу боя мне нужно будет контролировать твои позиции. Ради безопасности всего отряда.

Фирсов прищуривается:

— Это то самое кольцо, которое ты используешь для связи со своими жёнами?

— Это конкретно — с вассалами, — замечаю.

— Ну, извини, Филинов, — качает головой старик. — Твоим вассалом я не стану. Мне нельзя раскрывать тебе родовые знания старого ликвидатора. А кольцо даст тебе доступ к моим ментальным щитам.

— Понимаю, — киваю. — Но тогда мне нужен связной среди вас. Кто-то, кто сможет координироваться через мысленный канал. Это может спасти жизни.

— Я наёмница на зарплате, — грустно бросает Веер. — У меня контракт с Охранкой. Пока не истечёт, не могу входить ни в чьё вассалитетное поле. А жаль, дорогой, — вздыхает она.

— Я надену, Филинов, — вдруг подаёт скрипучий голос Мерзлотник.

Я поворачиваюсь к Грандмастеру льда:

— Вы уверены, Семён Глебович? Мы ведь с вами оба графы одного сословия.

— А ты мою внучку спас, — говорит он просто. — Этого достаточно, чтобы я тебе служил. Да и ты к тому же прибедняешься. Ты ведь целый конунг, а это не в тапки морозить.

— Значит, с вашими детьми проблем не будет? Они не возмутятся вашим решением?

— Пусто только попробуют спорить с главой клана Опчикарских! — сверкают льдом глаза старика-Грандмастера.

Ох, а точно — ко мне же присоединится целый клан. И правда, масштабное приобретение.

— Вы приняты, — отвечаю.

— Блин, я тоже хотел! — вскакивает Шаровой, чуть не опрокинув кружку. — Мерзлотник, поимей совесть! Он мне ноги восстановил, между прочим!

— Колец больше нет, Константин Захарович, — улыбаюсь. — В следующий раз.

Шаровой бухает обратно на лавку с притворной обидой:

— Вот так всегда! Вроде я самый быстрый, а не успел!

Передаю перстень Мерзлотнику, и он надевает. Больше его щиты для меня не преграда. Контроль установлен. Теперь, если всё пойдёт наперекосяк — у меня будет как минимум одна прямая линия в гуще боя.

— Формальности потом уладим, — замечаю я. — По прибытию в Москву;

Ну что ж, а теперь пора пообщаться с Семибоярщиной и узнать, что за ловушку мне подготовил Паскевич.