Я пожимаю плечами. Чем бы дитя не тешилось, как говорится.

— Только соблюдайте правила — без оружия и магии.

— Только кулаки — мы поняли, — кивает Настя.

Светка уже в ажиотаже вскакивает с места, Настя следом. Девчонки проходят в центр зала, сшибаются лбами с шакхарками и без лишних слов начинают разбираться. Пара ударов, пара ловких уходов, и вот уже обе шакхарки валяются на каменном полу, потирая синяки, а мои благоверные возвращаются за стол, довольные, как после удачного шопинга. Светка поправляет волосы, Настя фыркает и берет кружку с брагой. Но понюхав, слегка морщит носик и ставит обратно.

Зодр смотрит прямо на меня, в глазах — вызов, ухмылка медленно растягивает рот, обнажая клыки:

— А ты разве не хочешь поучаствовать в кулачке, конунг?

Я лениво перевожу на него взгляд:

— С тобой, генерал?

Но не успевает он что-либо ответить, как из-за стола поднимается другой шакхар. Этот раза в два больше самого Зодра. Настоящий шкаф с ирокезом, похож на байкера, и ухмыляется так, будто меня уже мысленно закопал.

— Можно я с ним схвачусь, генерал? — спрашивает, размяв кулаки.

Зодр усмехается и кивает:

— Хорошо, Бур.

Айра ловит мой взгляд, и без слов всё становится понятно. Только чуть качает головой и мысленно шепчет:

— Будь осторожен, Данила. Это Бур. Берсерк. Один из самых опасных воинов Зодра.

Я отвечаю по мыслеречи:

— А мотоцикла у него, часом, нет? Была бы неплохая ставка, принцесса.

— Только шестилапка, вроде….

— Тогда просто на интерес разомнемся.

Встаю, неторопливо выхожу в центр зала. Бур уже на месте разминается. Плечи раскатывает, суставы трещат, руки размял, потянул, бросает их вперёд, сжимая кулаки.

И да, сразу видно — Мастер физики. Это по движениям чувствуется, по энергетике. Таких у нас в Царстве можно по пальцам пересчитать. Грандмастеры вроде Ледзора — вообще единичный товар. А тут, на обычном пиру, напротив меня выходит местный титан.

Видимо, у шакхаров Мастеров физики столько же, сколько у нас дворников.

— У нас, кстати, среди прочего продается гель для укладки, — бросаю ему.

— Знаю, — мычит бугай. — Весь королевский двор давно уже пользуется.

О, как.

Бур без прелюдий бросается вперёд, размахивается, вкладывая в удар всю массу. Будь на моём месте кто-то другой — отнесли бы за порог с расплющенной головой. Но я просто ухожу с линии атаки, без суеты. Отвожу его кулак в сторону, перехватываю движение, и, пока он ещё только понимает, что промахнулся, отскакиваю в сторону, раскручиваюсь и отвешиваю ему хай-кик прямо в челюсть.

Удар выходит чистый, хлёсткий, с правильным углом и весом. Бур не падает — он рушится. С грохотом валится на пол, как подкошенный, и с треском проламывает каменные плиты затылком с ирокезом.

Три секунды — и готово. В зале наступает тишина.

— Интересно побеседовали, — улыбаюсь зрителям.

Я, конечно, по габаритам сильно уступаю Буру, но это только потому, что мой легионер-геномант держит рост мышц под контролем, без вреда для скорости и выносливости. А так, если по-честному — во мне три Дара физики слиты в одно. Это уже выше Мастера по физухе. Хотя Ледзора на одной только ударке я бы всё равно не свалил. У морхала совсем другой уровень. Впрочем, я вовсе и не претендую быть самым сильным физиком.

Спокойно возвращаюсь к своему месту, пока Бур с глухим стоном пытается подняться с проломленного пола. Пусть полежит, остынет. Сам полез — сам и отдыхай.

— Занимательно, — говорю, садясь обратно и отодвигая кружку с брагой. — Надеюсь, правила я не нарушил, Ваше Величество? Всё-таки кулачка, а я ногой бил.

Королева расплывается в широкой улыбке, в голосе одобрение:

— Всё честно, конунг. Локти и ноги у нас тоже в почёте. У нас тут есть охотники даже лбами сшибаться.

— Правда? — восхищаюсь. — Мы, телепаты, тоже предпочитаем работать головой.

Пир продолжается, шумно, оживлённо. Шакхары пьют, дерутся, ржут. Но ночь уже плотной стеной легла за окнами, и мне поднадоело уже — пора заканчивать с балаганом. Хозяев уважил, своё отсидел — пора сворачиваться. Я наклоняюсь к королеве, вежливо, без лишних слов:

— Если вы не возражаете, мы отправимся в покои. Утром выезжаем за ушкоширем.

Королева кивает:

— Конечно. Отведите их!

По её жесту появляется служанка, тоже с ирокезом, и ведёт нас по каменным коридорам в просторные покои. Несколько комнат, всё грубо, по-шакхарски, зато просторно и чисто. Распределяемся быстро: себе я беру самую большую спальню и прихватываю туда Светку с Настей. Змейка уходит в соседнюю, ей отдыхать важнее — завтра на охоте пригодится.

Ночка обещает быть занятной. Светка с Настей после пира и драки слегка захмелели, но явно только к лучшему. Без стеснения устраиваются по бокам, жмутся, смеются, то одну щеку приложат, то другую. Ну а я что? Я поддерживаю боевой настрой благоверных.

Утром нас будят рано. Приносят завтрак в постель. Как и ожидалось — обожаемое шакхарами жареное мясо, угольками пахнет, дымком. Хоть бы кто омлета предложил или яичницы с беконом. Но что поделать. В чужой монастырь, как говорится… Жую мясо, запиваю кефиром — к вечеру оно всё равно сгорит на загоне за ушкоширем.

Чуть позже в дверь кто-то стучит. Я лениво поднимаюсь с постели, прикрывая Светку одеялом, а то она уже снова дрыхнет без задних ног, и кидаю:

— Войдите.

Заходит Айра — уже полностью экипированная, в плотном кожаном костюме, перехваченная ремнями, на поясе охотничий нож и поясная сумка, волосы собраны в хвост. Готова к выезду, прям с порога уверенно заявляет:

— Я поеду с вами, конунг, если ты не против…

И только потом замечает, в каком виде мы тут расположились. Останавливается, моргнула, и тихо добавляет:

— Ой.

Я киваю спокойно:

— Хорошо, принцесса. Только дай нам пятнадцать минут на сборы.

— Да-да, конечно, — с красным лицом ликанка выскакивает в коридор.

Спустя время выезжаем из дворца на шестилапках. Машины оставили у конюшни — топлива хватит только вернуться в Тавиринию, а по такому бездорожью и смысла брать их не было. Заглохли бы на первом же броду. Шестилапки бодро топают по камням и корням, а я, пока мы едем, машинально держу пространство на ментальном контроле.

Почти сразу ловлю цепочку тонких окликов. Чужие. Явно не случайные путники, идут за нами. Слепки разумов характерные — ягуариды. Значит, Зодр не унимается и отправил за нами отряд наёмников. Ведь кругом земли свирепых шакхаров, и другим расам здесь расхаживать опасно.

Я уже научился отличать на расстоянии зверолюдей Боевого материка. Матрицы у всех разные, как отпечатки лап. У большинства тут защита от телепатов съёмная — нацепляют антисканирующие брошки. Но эти ребята… кто-то среди них явно менталист. Защищены чётко, мысли прикрыты грамотно, работают слаженно. Видно, броши не используют, полагаясь на живую защиту. Хорошая группа. Опытная.

Я виду не подаю. Пусть ждут своего часа. Нападать сразу не собираются, это понятно. Будут дожидаться, пока начнётся заварушка с ушкоширем — и тогда ударят из тени, по спинам.

* * *

Айра приводит нас в рощу, которую мы миновали по дороге из Давириса. Как сказала ликанка, по слухам, именно здесь обитает ушкоширь. Я легко нащупываю его разум — медленный, тяжёлый и сейчас в полудреме.

— Ушкоширь, значит, большой и мохнатый, — задумчиво произношу.

— Очень большой, — кивает Айра.

— Спасибо, принцесса. Дальше я поведу, — беру командование.

Веду всех прямо к зверю, пока лес постепенно не редеет, и впереди, наконец, не появляется он.

Когда подъезжаем ближе к спящему зверю, становится ясно — ушкоширь куда больше, чем, видимо, представляла себе Айра, судя по её округлённым глазам.

Светка первой по мыслеречи восхищённо выдыхает:

— Вот это да… Вот это махина!

— Фака… — Змейка уже выпустила когти, взгляд скользит по толстой шкуре, явно прикидывает, куда именно прыгать.

Настя, задумчиво глядя на тушу:

— Даже не знаю, во что тут вообще вцепиться…

Я улыбаюсь, глядя на ушкоширя, и громко говорю:

— Мохнатыч, привет!!!

Девчонки синхронно оборачиваются на меня.

Ушкоширь медленно приоткрывает один глаз, лениво хлопает огромными ушами, тянется, зевает. Разворачивает тяжёлую голову, отпуская дерево, на которое опирался во сне, и, заметив меня, низко, раскатисто гудит в хобот.

* * *

Ставка Шереметьевых, Междуречье

Боярин Шереметьев снова сидит в бане. Банщица трет его кожу до мяса, шоркая мочалкой яростно. Бесполезно. Ничего не помогает. Запах уисосика въелся не только в кожу, но, кажется, уже и в кости, и в лёгкие.

Одежду сменил раз десять. Каждую проклятую рубаху жёг лично, с торжественной ненавистью, наблюдая, как ткань скручивается в чёрные хлопья. Даже покои сменил — те, прежние, пропитались этой вонью так основательно, что проще было бы залить их маслом и поджечь с четырёх углов. Теперь боярин живёт в палатке — на свежем воздухе, под порывами ветра, в надежде, что хоть тут станет легче.

Но нет.

Стоит только расслабиться, только сделать глубокий вдох, как из ниоткуда возвращается это знакомое, до ужаса амбре ёжика.

Сейчас боярин парится до изнеможения, прогоняет банщицу и трет себя яростно сам. Скребёт, пока руки не дрожат, пока пальцы не немеют. Каждый раз верит, что вот сейчас, ну вот сейчас-то точно смоет. И снова впустую.

В конце концов, обессиленный, сев на полку, вытирает лоб дрожащей рукой и понимает — так жить нельзя. Это уже не просто неудобство. Это пытка. Адская кара. Тут без помощи не справиться.

Он тяжело вздыхает и, вывалившись в предбанник, берёт телефон, набирает номер дальнего родственника — графского сынка Антона Шереметьева, того самого, что, бывает, трется вокруг графа Данилы, как прихвостень возле короны.

— Слушай! Антошка, выручай! Тут беда. Адские ёжики замучили! Этот спрей твоего друга телепата, ну, тот самый, знаешь, что продается в аптеках Филинова… вообще не помогает! Есть что посильнее? Может, знаешь, чем спастись? Вдруг тебе Филинов что-то давал?

На том конце Антон хмыкает с подозрением:

— Странно, дядя Гоша. Этот спрей обычно всех спасает… Но знаешь, бывает, что и нет, но только в особых случаях. Если на Данилу кто-то наехал, или кто ему поперёк дороги встал, то его рецепты могут и не сработать на пользу врагу.

Шереметьев сжимает зубы до скрипа, кулаком по полке бьёт так, что доски трещат:

— Это неважно! Должен же быть другой спрей! Ты достанешь, Антоша⁈

Антон вздыхает, явно думает, как бы помягче отказать:

— Честно, дядя Гоша? Не думаю, что тебе что-то поможет. Я с Данилой в Испанию ездил, ещё когда он даже графом не был, и уже тогда он успевал доводить мадридцев до белого каления. Кстати, благодаря его помощи я и руку Исабель завоевал. Так что знаю, о чём говорю. Данила всегда на десять шагов впереди. Дядь, я бы на твоём месте уже подумал об извинении. Лучше уж потратится и откупиться, чем потом гнить в этой вони. У него на каждый твой ход — десяток своих, и все похлеще.

Шереметьев рычит в трубку, будто собирается её прокусить:

— Да пошёл ты, сопляк! Меня учить будешь⁈

И сбрасывает вызов с такой яростью, будто на том конце был сам Вещий-Филинов.

После этого боярин убегает в свою палатку, отдернув полог. Ветер обдувает его. Как это так — извиняться перед мальчишкой? Он, боярин Шереметьев, извиняться перед графом⁈ Перед этим Данилой, из-за которого Хлестаков уже ослеп и ходит, как привидение? Нет, он, Шереметьев, обязан держать марку. Обязан быть выше. Хоть и смердит так, что птицы стороной облетают лагерь, а кони от привязи рвутся.

И вдруг боярин слышит пыхтение. То самое.

— Пых-пых…

Пыхтение ёжика из угла.

Шереметьев бледнеет, как полотно. Бешено мотает головой и одними губами шепчет:

— Ой, нет… Опять!

И без оглядки, даже сапоги не надев, вылетает из палатки в ночь.

* * *

Роща ушкоширя, Шакхария

Семеро наемников-ягуаридов скользят по лесу почти бесшумно, ступая мягко, слаженно. Каждый в отряде знает своё место, каждое движение отточено. Впереди держатся четверо огненных магов. За спинами боевиков идёт менталист — долговязый, с острыми скулами, хищным взглядом и цепкими пальцами, которыми он будто нащупывает пространство перед собой, выискивая следы мысли.

— Ну что там впереди? — шёпотом спрашивает один из огневиков, сужая глаза, пытается разглядеть сквозь чащу силуэт добычи.

Менталист морщится, прикрывает глаза, сосредоточенно выслушивает невидимые вибрации, ловит эхо сознаний.

— Сознание большое… Очень большое, массивное… И оно движется прямо к нам. Это ушкоширь.

— Только один ушкоширь?

— Да.

— Ха! — фыркает огневик, скалясь так, что сквозь огненное забрало просвечиваются клыки. — Значит, дело сделано! Ушкоширь растоптал конунга и его девок. Нам даже пальцем шевелить не пришлось. Повезло же. А плата всё равно наша.

Второй ягуарид хмыкает, покачивая головой:

— Конунг Данила победил ликанского Пса и приручил Золотого Дракона… Он уже живая легенда. Думаешь, какой-то ушкоширь ему помеха?

— Сказки эти для детей, — отмахивается первый огневик. — Как же, Пса он приручил.

Третий пожимает плечами, притушая пламя доспехов:

— Ну, знаешь, зверь зверю рознь. То, что с одним сработало, другого может только разозлить. А конунга, между прочим, нигде не видно. Может, его и правда уже нет.

Менталист снова хмурится, пальцами ощупывает пустоту, будто пробует вкус воздуха:

— Ушкоширь движется один. Людей не чувствую.

Первый огневик ухмыляется:

— Значит, правда справился. Надо бы только останки найти.

Менталист склоняет голову, напряжённо прислушивается, и голос у него срывается на тонкую, тревожную ноту:

— Он ускорился… Резко! Очень резко! Отходим!!!

Но никто не успевает даже дернуться.

Из-за кустов с треском и гулом, как налетевший шквал, вырывается ушкоширь. Землю пробирает до дрожи от его трубного рёва, воздух вибрирует. А на спине зверя, крепко вцепившись в дублёную шерсть, сидит конунг Данила.

— Меня искали, уважаемые? — раздаётся в головах у всех ясный голос по мыслеречи.

Мамонт, не сбавляя хода, с размаху сносит переднего ягуарида, размазывая его по земле, как мокрое полотенце. Следом звуковая волна из хобота валит второго с ног и швыряет в заросли, где тот с хрустом ломает собой корни.

Оставшиеся в ступоре оборачиваются, чтобы драпануть, но поздно.

Там, где никто не ждал удара, из зарослей вылетают жёны Данилы, принцесса Айра и Змейка. Светка и Айра бросают огненные и теневые копья с поразительной синхронностью.

Змейка и рыжая волчица-оборотень рвутся в ближний бой. Без лишних слов, без крика — только хруст костей, всплески крови, и короткие рычания, от которых стынет кровь.

Конунг Данила, не теряя ни мгновения, бросает пси-хлыст. Тонкая нить, сверкающая в воздухе синим светом, обвивает горло менталиста. Тот хрипит, хватается за шею.

Данила без труда проникает в его разум, выдирая сознание изнутри, как сердце из груди, и отдаёт приказ:

— Снимай всем щиты. Я знаю, что ты их ставил.

Менталист трясётся, глаза закатываются, руки дергаются в конвульсиях. Защита рушится. В одно мгновение вся группа оказывается без ментального прикрытия, открываются голые мысли.

И сразу же всё заканчивается. Трое оставшихся ягуаридов замирают на месте, парализованные, не успев даже отступить. Конунг Данила захватил их разумы. Ловушки защёлкнулись.

Менталист хлопает глазами. Всё рушится прямо на его глазах, и он даже не в силах осознать, когда именно проиграл.

Данила смотрит на него спокойно, без лишних эмоций.

— Спасибо, уважаемый. Удачи в Астрале.

И пси-клинок пронзает голову менталиста.

* * *

Сижу верхом на ушкошире, провожу ладонью по его густой шерсти. Огромный, тяжёлый, но удивительно спокойный аномальный зверь. Даже как-то приятно — обычно подобные туши предпочитают шарахаться от людей или сносить их, не разбирая, кто там под ногами.

Спрыгиваю вниз, ловлю равновесие на рыхлой земле и мысленно велю марионеткам-ягуаридам отойти в сторону. Пусть держатся подальше, не дразнят судьбу.

— Ну что, дружище, — отправляю мысль прямо в голову ушкоширя, мягко, без нажима. — С общими врагами разобрались. Но скажу тебе прямо: скоро тут будет Гон. Охота начнётся. На тебя и других зверей будут гнать, пока не упадёте. Если останешься с нами на время — никто тебя не тронет. Под моей защитой ты в безопасности.

Ушкоширь тихо гудит, будто раздумывает, и медленно чешет хоботом лоб. Головой качает, не спеша, будто ему не охота верить, что человек может быть полезнее, чем уйти и спрятаться в чаще.

— А ещё, между прочим, — добавляю, прищурившись, — я не только конунг, но и друид. Могу найти для тебя вкусняшку, ту самую, любимую. Например, за тем холмом растёт лавандовая поляна. Как раз то, что тебе по душе.

Зверь снова гудит, но на этот раз уже с интересом. Разворачивается, не торопясь, топает к указанному месту, раздвигает хоботом ветки — и точно. Лаванда. Сиреневая полянка, и пахнет так, что самому хочется улечься в этой траве и вздремнуть часок.

Ушкоширь довольно жует, качая головой, отрывает хоботом пучки и прищуренно поглядывает на меня. Проходит несколько минут, прежде чем он выдаёт короткое:

— Ладно. Побуду с тобой.

Киваю с улыбкой:

— Позволишь снова на тебя забраться?

Зверь мычит, согласие даёт, и я без спешки снова вскарабкиваюсь на его спину, утопая в мягкой шерсти. Свисаю и подаю руку девушкам.

— Прошу, сударыни.

Одна за другой взбираются. Настя устраивается поудобнее, проводит рукой по шкуре, улыбается:

— Какой же он мохнатый…

Светка откидывается на спину, закрывает глаза, раскинув руки, будто на перине:

— Никогда ещё не каталась на облаке.

— Фака, — Змейка раздувает ноздри, разлегшись.

— Поехали, Мохнатыч, — командую, и ушкоширь тяжело сдвигается с места, разгоняя землю из-под лап.

Позади следуют зомби-ягуариды. По пути они забирают шестилапок — своих и наших, поднимаются в седла, и вся колонна ускоряется.

Когда мы подъезжаем к замку, ворота уже распахнуты настежь. Со стен нас заметили задолго до того, как мы подошли, и теперь во дворе столпилась едва ли не вся крепость. Люди смотрят молча, вытянув шеи, и лица у всех, как на подбор, с выражением редкого изумления. Ещё бы — перед ними конунг Данила верхом на ушкошире, с жёнами и свитой из зомбированных ягуаридов, шагавших в унисон, будто марионетки на нитях.

Королева Шакхарии сама выходит во двор, без всяких церемоний, с глазами по полтиннику, откровенно не скрывая удивления.

Я неспешно спрыгиваю с ушкоширя, приглаживаю ладонью шерсть на прощание и, глядя прямо на королеву, говорю:

— Ваше Величество, я привёл ушкоширя. Но убивать его не стану. Теперь он мой.

Королева медленно кивает, потом переводит взгляд на троих связанных ягуаридов, которых спрыгивают с седел.

— А кто эти трое?

— Эти? — переспрашиваю я, и обернувшись, восклицаю: — А, эти! Этих наняли убить меня и принцессу Айру. Наняли неизвестные, через посредников. Но думаю, пора показать, что бывает за покушение на принцессу Шакхарии и конунга Тавириния.

Мысленно отдаю приказ.

Зомбированные ягуариды выходят вперёд, встают треугольником, друг напротив друга, как по линейке выверенные. Поднимают руки одновременно, синхронно — и выпускают в лица друг другу огненные волны.

Мгновение — и троица вспыхивает, как свечи. Пламя взвывает, охватывает их вихрем, обвивает тела, ревёт на весь двор. Минуту спустя от них остаётся лишь чёрный уголь, осевший прямо на камнях. Смерть быстрая, страшная и наглядная.

Зодр стоит совсем рядом. Побледнев, наблюдает за происходящим не отрываясь, что, кажется, даже забыл, как дышать.

Я в свою очередь смотрю на генерала внимательно, не отводя взгляда.

— На сегодня урок закончен.

— Красивый урок, — одобрительно кивает королева, качнув ирокезом.

Позже, когда возвращаемся в покои, я замечаю, как Настя тихонько села, опустив глаза, и чуть поёжилась.

— Ты сильно побледнела, Насть, — говорю, присаживаясь рядом. — Напугалась?

Она качает головой, вздыхает, стараясь вернуть привычную улыбку:

— Да нет, Даня… Я всё понимаю, так надо было. Просто непривычно такое видеть.

Я опираюсь локтем о подлокотник, глядя в окно:

— Мне пришлось это сделать. Шакхары понимают только язык жестокости. Иначе здесь никак. Чтобы защитить Айру, я пошел на этот шаг. Но ты не переживай — я отключил ягуаридам болевые центры. Для них всё прошло быстро и без боли.

Настя смотрит на меня, улыбается уголками губ и обвивает руками мою шею:

— А я и так знаю! Знаю, что на самом деле ты очень добрый, Даня!

Ага, добрый, прям ужас какой.

* * *

Шах, Шакхария

Зодр сидит в своей комнате, сжимая в руке пятый бокал с бодягой. Горло уже почти не чувствует крепости, а мысли всё равно крутятся по кругу, как бешеная жердь на мельнице. Перед глазами снова и снова вспыхивает этот треугольник из трёх ягуаридов. Стоят, как статуи, головы опущены, лапы вытянуты вперёд — и полыхают. Горят молча, будто так и надо, будто это не смерть, а обычный приказ. Никаких криков, даже шипения. Только огонь, только жар, только тошнотворный запах палёной шкуры, въевшийся в память, будто ожог на внутренней стороне век.

Чёрт! Этот конунг — настоящий отморозок!

Зодр с усилием трёт лицо ладонями, растирает виски, будто так можно вытолкнуть эти образы из головы. Делает глубокий глоток — бодяга льётся в глотку тёплой волной, слегка смазывает углы в памяти. Хоть что-то.

И вдруг из-за стены, будто совсем издалека, едва слышно доносится тонкое «тяв».

Зодр дёргается, резко вскидывает голову, хмурится, прислушивается. Тишина. Только сквозняк где-то в углу шевелит ткань.

— Показалось… — бурчит себе под нос, отмахивается и снова тянется к кружке.

Подымает её, на секунду замирает. Вроде бы всё как обычно. Хотя… в бодяге что-то булькнуло. Глухо, с таким звуком, будто с самого дна сорвался пузырь. Или… нет? Как будто что-то туда добавили?

Зодр косится на кружку, поворачивает, оглядывает её снизу. Подумал даже понюхать, но махнул рукой.

— Да ладно, — фыркнул, — мания преследования, тоже мне.

И залпом допивает.

Проходит минута. Может, две.

И тут его скручивает так, что мышцы сводит судорогой, а глаза лезут на лоб, будто кто-то изнутри пытается выдавить их пальцами.

— Ох ты ж… — только и успевает выдохнуть, прежде чем со стула срывается, ноги заплетаются, плечом цепляет стену, чуть не валит табурет, и бегом в туалет, спотыкаясь на каждом шаге.

Он ещё не знает, что это Ломтик незаметно подсыпал в бодягу суперслабительное. Но догадается. Очень скоро. И забудет про треугольники, пламя и палёную шкуру. Потому что впереди его ждёт ночь, полная новых ярких воспоминаний.