Наконец, когнитивная психология выявила еще один серьезный барьер, препятствующий изменению мнения: эффект постоянного влияния. Несколько экспериментов доказали, что люди, подвергшиеся воздействию неверных данных или фактов , продолжали делать те же выводы даже после того, как эти данные или факты были исправлены. Даже после того, как исходные предпосылки были опровергнуты, убеждения, как правило, остаются неизменными 18 . Согласно некоторым исследованиям, они могут даже укрепиться: это явление называется эффектом обратного удара 19 . С точки зрения социальных сетей, последствия этого явления катастрофичны. Мы уже знали, что когда пользователи сталкиваются с фейковыми новостями в своей «эхо-камере», им трудно получить доступ к их опровержению без предвзятости. Теперь мы обнаруживаем, что даже если нам удается эффективно противодействовать этой ложной информации, выводы, которые были сделаны на ее основе, не будут поколеблены — более того, они только укрепятся.

Таким образом, мы сталкиваемся с настоящим вызовом: не только воздействие противоречивой информации не разрушает эхо-камеру, но, напротив, усиливает ее. Именно потому, что участники одного и того же цифрового пространства сталкиваются с противоречиями, которые были одновременно предсказаны и дискредитированы, их взаимное доверие и недоверие к другим подтверждаются. Возражение становится подтверждением. Следствием этих совокупных механизмов является то, что, хотя вера в существование «фильтрующих пузырей» действительно вызывает сомнения, гораздо более правильным является говорить о «когнитивных пузырях». Исследования действительно показывают, что социальные сети имеют тенденцию замыкать нас в цифровых пространствах, которые не способствуют проникновению внешних аргументов. Это приводит к все большей поляризации нашего публичного дискурса. Позиции различных групп все больше отдаляются друг от друга. Мы постепенно лишаемся всякой общей основы.

Публичное пространство перед лицом вызова соцсетей

Предыдущие абзацы можно было бы прочитать как общее сожаление о том, что социальные сети привнесли в наши публичные дебаты. Но это означало бы забыть о том чрезвычайном демократическом потенциале, который они имели изначально и, в некоторой степени, сохраняют до сих пор.

Обещание демократизации

Напомним, что до цифровой эры доступ к публичному слову был редкой привилегией. Чтобы быть услышанным в национальной дискуссии, не было другого выбора, кроме как обратиться к крупным СМИ. Ни одно влиятельное мнение не могло быть услышано, если оно не было приглашено для высказывания в колонках газеты, студии радиостанции или на с -платформе телеканала. Национальные СМИ фактически действовали как «стражи» (gatekeepers), предоставляя свои трибуны ограниченной элите: опубликованным авторам, ученым с учеными степенями, признанным экспертам, политическим или профсоюзным лидерам, представителям организаций. Такая конфигурация создавала публичную дискуссию, которая, безусловно, была понятной, но также и чрезвычайно эксклюзивной. «Обычные граждане 20 » были сведены к роли зрителей, наблюдающих за высказываниями других. Их вклад оставался в основном ограниченным частным кругом, без возможности повлиять на коллективное обсуждение. Появление социальных сетей разрушило эту монополию. Теперь людям не нужно просить разрешения, чтобы высказать свои анализы, поделиться опытом, распространить свои предложения. Facebook, Twitter, YouTube, Instagram, TikTok или Twitch превратили каждого пользователя в представителя своего собственного мнения и, следовательно, в потенциальный медиа-ресурс.

Это расширение публичного пространства могло и по-прежнему может иногда создавать иллюзию. Конечно, теперь каждый может высказаться, но в таком изобилии новых голосов никто не может быть услышан. В этой какофонии только крупные традиционные СМИ имеют достаточно влияния, чтобы оставаться слышимыми, так что их легитимность не только не ослабевает, но, напротив, укрепляется. Это пессимистическое видение не является полностью необоснованным. Многие люди высказываются в своих новостных лентах, но их никто не слушает. Однако опыт показывает, что идеал горизонтальности, обещанный социальными сетями, не является миражом: он воплощается в реальность. Некоторые пользователи, не имея никакой предварительной легитимности, сумели завоевать значительную аудиторию одной только силой своих слов.

Во Франции движение «Желтые жилеты» стало ярким примером этого. Первоначальная искра исходила не от партии, профсоюза или устоявшейся ассоциации, а от нескольких граждан, не имеющих ни мандата, ни особой легитимности. Присцилла Людоски запустила онлайн-петицию против повышения налогов на топливо. Эрик Друэ создал мероприятие в Facebook, призывающее блокировать дороги. Жаклин Муро опубликовала видео, адресованное Эммануэлю Макрону. Максим Николь ведет группу в Facebook. Что бы ни думали о них, о движении, которое они инициировали, или об их последующих действиях, одна реальность остается неоспоримой: эти обычные граждане, которые никогда не имели бы доступа к традиционным СМИ, сумели инициировать волну протестов исторического масштаба 21 . И этот пример далеко не единичный. Арабская весна 2010 года, инициативы Occupy в 2011 году, а также движения Black Lives Matter в 2013 году и Me Too в 2017 году: в каждом из этих случаев мобилизация нашла в цифровом пространстве как средство усиления своего голоса, так и площадку для организации.

Быстрые, гибкие, децентрализованные сетевые протесты оказались способны удивить режимы, которые считали, что контролируют публичное пространство 22 . Предоставив голос тем, кто его не имел, социальные сети стали проводниками расширения публичной дискуссии.

Реальность фрагментации

Тем не менее, алгоритмические сети также частично ответственны за переход в эпоху постправды, которая ставит перед нашими демократиями экзистенциальный вызов. С одной стороны, противоречия никогда не были столь повсеместными. На поле битвы, которым стали сети, сегодня нет ни одного утверждения, которое не встретило бы мгновенного осуждения со стороны критиков. Профессиональные и любительские фактчекеры выискивают малейшие неточности. Тролли и активисты тщательно анализируют каждое слово в поисках повода для полемики. Ни одна позиция, какой бы консенсусной она ни была, не избегает критики.

И все же это разногласие, каким бы повсеместным оно ни было, редко приводит к изменению позиций. Различные сообщества остаются при своих мнениях, невосприимчивыми к аргументам оппонентов. Более того, чаще всего они никогда не сталкиваются с ними. Отсюда возникает парадокс, одновременно увлекательный и пагубный: если те, кто говорит, никогда не сталкивались с таким количеством возражений, то те, кто слушает, никогда не были так невосприимчивы к противоречиям. Философ Юрген Хабермас недавно выразил обеспокоенность этим двойным движением дисквалификации диссонирующих голосов и эха консонирующих голосов, которое, как он опасается, приведет к фрагментации публичного пространства — концепции, которую он сам помог сформировать 23 .

Наша публичная дискуссия, одновременно гиперконфликтная и гипопротиворечивая, становится жертвой лжи. Политики, которые ее ведут, одновременно уверены, что их опровергнут, и уверены, что их сторонники не поддадутся опровержению. В 2018 году в США только 5 % избирателей-демократов считали, что Дональд Трамп «в большинстве случаев» или «всегда» говорит правду. Это неудивительно: он действительно заядлый лжец. Среди республиканских избирателей этот показатель достигал 76 % 24 . Именно постправда, ставшая возможной благодаря изменениям в публичном пространстве в эпоху цифровых технологий, объясняет, почему ложь смогла так широко распространиться. Хуже того: исследование показало, что выдуманная информация, поскольку она имеет тенденцию вызывать сильные эмоции, распространяется в шесть раз быстрее, чем достоверная информация 25 . Нечестность не только больше не осуждается, но даже вознаграждается.

Запертые в своих когнитивных пузырях, граждане утратили способность отличать правду от лжи. Ложь распространяется все шире, а ее авторы никогда не несут за это ответственности. Это не может не сказываться на демократии.

Публичная дискуссия в центре демократии

Нам осталось пройти последний этап в этой главе, цель которой — создать теоретическую основу для наших размышлений. Если мы хотим определить, какое влияние оказала постправда на нашу демократию, нам необходимо точно определить, что мы понимаем под «демократией». Это понятие является предметом множества определений, порой противоречивых подходов и антагонистических концепций. Однако, несмотря на эту кажущуюся неоднозначность, основные теории можно свести к двум основным принципам и одной фундаментальной практике.

Народный суверенитет

Первый столп, на котором основан демократический идеал, – это ни что иное, как принцип народного суверенитета, то есть способность народа самостоятельно и для себя решать свою общую судьбу. Историк Пьер Розанваллон очень четко утверждает: «Суверенитет народа представляется […] единственным организующим принципом любого современного политического порядка 26 . » Концепция кажется ясной, но все усложняется, как только мы пытаемся определить ее практические условия. Как народ фактически осуществляет свой суверенитет? Именно здесь мнения расходятся. На одном конце спектра некоторые мыслители сформулировали решительно минималистское видение народного суверенитета. Так, Йозеф Шумпетер утверждает, что он ограничивается регулярными выборами лидеров и ничем более. В этой модели избирательной демократии граждане не играют никакой другой роли: их единственная прерогатива заключается в способности выбирать людей, которые будут ими управлять – и точка 27 . На другом конце спектра многие авторы сегодня отстаивают гораздо более требовательные концепции народного суверенитета. Народ не может довольствоваться голосованием за своих представителей: он должен принимать непосредственное участие в принятии решений. И тогда мы вступаем на плодородную почву партиципативной демократии с ее множеством инновационных процедур: референдумы по инициативе граждан, право отзыва избранных представителей, жеребьевка части представителей, партиципативные бюджеты... Все это – попытки воплотить в жизнь первоначальное обещание «правительства народа» 28 .

Между этими двумя полюсами простираются обширные равнины представительной демократии, где граждане принимают решения о политике страны, голосуя за избранников, которые будут защищать их видение общественных интересов. В отличие от суровой сферы строгой избирательной демократии, граждане здесь не считаются полностью лишенными власти между двумя выборами. Народный суверенитет также осуществляется через то, что Пьер Розанваллон назвал механизмами контроля, надзора и вето: контроль за действиями правителей посредством парламентариев и судей; надзор за их словами и поступками посредством журналистов, а также непосредственно благодаря камерам и рупорам сетей; вето на их решения, пытаясь помешать им посредством борьбы и мобилизации. Эти формы действия, часто подвергаемые критике со стороны самих политиков, тем не менее являются неотъемлемой частью народного суверенитета. Они являются обратной стороной, которая делает приемлемым периодический характер выборов: не опасная «антидемократия», а необходимая «контрдемократия» 29 . Речь идет, таким образом, о среднем пути: народ, конечно, не участвует напрямую в принятии решений, но и не остается пассивным между двумя выборами. Как бы ни отличались друг от друга эти различные концепции демократии – минималистская, максималистская или средняя –, все они претендуют на то, чтобы по-своему воплотить идеал народного суверенитета.

Верховенство закона

Вторым фундаментальным столпом демократии является правовое государство. Его определение, менее спорное, чем определение народного суверенитета, основано на двух взаимодополняющих аспектах: формальном и существенном. С формальной точки зрения, правовое государство означает государство, которое подчиняется правилам, которые оно само устанавливает. Оно не может уклоняться от норм, которые оно разработало: при любых обстоятельствах декреты, издаваемые правительством, должны соответствовать законам, принятым парламентом, которые не могут отступать от Конституции, и каждая из этих норм является обязательной для всех государственных служащих и представителей нации. Из этого следует, что государство ни в коем случае не может применять закон к одним гражданам и игнорировать его в отношении других. Оно обязано обеспечивать иерархию норм и верховенство права. Одним словом, оно не допускает никакой произвольности.

Однако формального аспекта верховенства права недостаточно для реализации демократического идеала. Если бы мы ограничились только этим критерием, нам пришлось бы согласиться с тем, что правительство, сумевшее закрепить в своей Конституции нормы, ограничивающие свободу, могло бы преследовать свое население и при этом считаться «правовым государством». После Второй мировой войны сложилось мнение, что к этому понятию необходимо добавить еще один важный компонент: уважение общественных свобод и основных прав. Таким образом, правовое государство — это также государство, которое гарантирует, что ни один гражданин или группа граждан не могут подвергаться угнетению или дискриминации.

Народный суверенитет и верховенство закона: эти два столпа неотделимы друг от друга. Верховенство закона без народного суверенитета – это, очевидно, не демократия, а, в лучшем случае, просвещенная диктатура или конституционная монархия. Но народный суверенитет без верховенства закона – это тоже не демократия: это тирания большинства, при которой меньшинства могут быть безжалостно подавлены. Основные права и народный суверенитет взаимосвязаны: именно в их слиянии рождается демократический идеал.