Постправда, таким образом, не является процессом: это состояние публичной дискуссии. Она не находится на одном уровне с ложью и антикатастазой: она является их следствием. Постправда — это то, что происходит, когда неправда настолько распространена и нормализована, что в конечном итоге оказывает влияние на саму структуру публичного пространства. Перед лицом множества противоречивых версий, изощренных манипуляций и техничности дебатов многие люди принимают позицию всеобщего недоверия: «в любом случае, все лгут», «никому нельзя верить», «у каждого своя правда». Этот релятивизм не является философским, он не является результатом эпистемологического размышления о природе истины. Он прагматичен, защитен, почти что стратегия когнитивного выживания в информационной среде, ставшей токсичной. Граждане приходят к следующему, редко озвучиваемому, но глубоко укоренившемуся выводу: «даже если то, что говорит мой кандидат, не совсем правда, это может быть правдой, это остается правдоподобным, и в любом случае, поскольку никто не говорит правду, лучше продолжать верить в то, что мне нравится». Эта покорность является питательной почвой, на которой процветает постправда. Превращая ложь из серьезного нарушения в слегка раздражающий фоновый шум, она заставляет нас почти меньше раздражаться на лживых политиков, чем на граждан, которые продолжают обижаться на них, подвергаясь насмешкам за наивность, утратившую актуальность в разочарованном мире.

Политическая особенность

С учетом этого определения становится понятно, что постправда — это явление, не ограниченное политической сферой: напротив, о , оно является частью глубоких изменений в нашем отношении к правде. Об этом свидетельствует рост популярности альтернативной медицины, целого направления личностного развития и, конечно же, теорий заговора: научный метод, академические исследования, журналистские доказательства больше не воспринимаются как неоспоримые авторитеты. Теперь они представляют собой мнение, как и любое другое, которое вполне возможно – и даже желательно – оспаривать тем, кому оно не нравится. Эти явления следует воспринимать всерьез. Многие отчеты документируют пористость по крайней мере части этих тенденций с сектантскими отклонениями 8 . Кроме того, они являются излюбленным полем деятельности многих интернет-предпринимателей, которые процветают за счет доверчивости своей аудитории.

Если не брать во внимание такие отклонения, эта общая тенденция может показаться, в сущности, вполне безобидной. В конце концов, что плохого в том, чтобы хотеть ускорить свою карьеру, используя законы притяжения, улучшить свое самочувствие с помощью квантовых терапий или слушать мотивирующие утверждения перед сном, чтобы перепрограммировать свое подсознание? Если люди становятся счастливее и даже получают возможность переживать яркие эмоции, это их личное дело. Однако эти убеждения в более широком смысле способствуют нормализации некой формы всеобщего релятивизма в области знаний. Речь не идет о том, чтобы утверждать, что университет, а тем более ученые, обладают истиной: это противоречило бы самой сути научного метода. Но когда личные мнения ценятся больше, чем рецензируемые статьи; когда субъективный опыт опровергает результаты рандомизированных исследований; когда анонимные свидетельства имеют такой же вес, как накопленный опыт экспертов, то все здание современной рациональности начинает шататься, и наступает эра постправды. Как мы видим, это фундаментальная тенденция, которая проявляется во всех областях, и политическая ложь является лишь ее наиболее заметной частью. Но также и самой разрушительной.

Точнее: в демократии политика никогда не является делом частных убеждений, а делом публичного обсуждения. Она требует минимального консенсуса по фактам, чтобы можно было начать противоречивую дискуссию, которая позволит нам решить коллективные проблемы. Демократический процесс может идти своим чередом, несмотря на глубокие разногласия по поводу ценностей, приоритетов и средств. Более того: он питается ими. Но он не может выжить без общей реальности. Когда каждая сторона живет в своем собственном мире фактов, диалог становится невозможным, компромисс недостижим, а насилие неизбежным. Постправда — это не просто отклонение от публичной дискуссии, достойное сожаления, но временное явление. Это экзистенциальный вызов для самой демократии.

Алгоритмическая правда

Дойдя до этого этапа рассуждений, остается еще одна загадка: почему именно сейчас? Как объяснить, что после десятилетий кажущейся стабильности наши режимы внезапно оказались уязвимыми перед эрозией правды? Самая серьезная гипотеза является также и наименее удивительной: если такая относительность фактов сумела утвердиться, то в значительной степени это произошло благодаря появлению социальных сетей. Их алгоритмизированный контент запер нас в цифровом мире, где сообщения, которым мы подвергаемся, лишь постоянно укрепляют наши предвзятые мнения, наши привязанности, наши предрассудки. Новая информация все меньше влияет на наши уже сформированные убеждения, и мы все чаще склонны считать, что наши мнения, даже основанные на лжи, не поддаются никаким попыткам опровержения. Постепенно сети замыкают вокруг нас информационную сеть, которая быстро изолирует нас в наших собственных убеждениях 9 .

Интуиция фильтрующих пузырей

Первой теорией, в которой была сформулирована такая обеспокоенность, и до сих пор самой известной, является теория «фильтрующих пузырей». Введенная и популяризованная Эли Паризером, ее центральная теза звучит как предупреждение: современный Интернет создает для каждого пользователя уникальную «личную информационную экосистему», вселенную, сформированную без его ведома невидимыми фильтрами, золотую клетку, решетки которой сделаны из наших собственных предпочтений 10 . Это явление в основном обусловлено алгоритмами, которые структурируют все крупные платформы. Интернет в целом и социальные сети в частности методично изучают наши предпочтения. Они анализируют тексты, на которых мы останавливаемся, изучают публикации, которые мы комментируем, отслеживают видео, которые мы просматриваем, и в конечном итоге знают нас лучше, чем наши коллеги, друзья, а иногда и родители. Затем они используют этот цифровой портрет нас самих, чтобы определить, какой контент нам показать, чтобы заинтриговать, порадовать и удержать нас в условиях все более жесткой конкуренции за наше внимание. Но хотя влияние алгоритмов на информацию, которая нам предоставляется, вполне реально, сегодня мы знаем, что этого недостаточно, чтобы объяснить образование «пузырей». К этому следует добавить еще один феномен , который является скорее психологическим, чем технологическим: избирательное воздействие 11 . В социальных сетях мы склонны общаться с людьми, которые разделяют наши убеждения, публикуют посты, которые нам нравятся, и тем самым механически укрепляют нас в том, что мы уже думали. Эта естественная склонность человеческого разума полезна нам в повседневной жизни. Она позволяет уменьшить количество случаев когнитивного диссонанса, тех внутренних противоречий, которые мы испытываем, когда новая информация противоречит нашему устоявшемуся мнению, оставляя вдали муки сомнений. К сожалению, хотя это и удобно, избирательное воздействие также приводит к тому, что мы замыкаемся в своих предварительных представлениях. По мнению Эли Паризера, последствия фильтрующих пузырей могут быть ошеломляющими: человек все реже сталкивается с информацией, которая может поколебать его убеждения, расширить его кругозор или даже просто удивить его. Он описывает это постепенное замыкание как «мир, построенный на основе знакомого», который по определению является «миром, в котором нечему учиться». Это интеллектуальное обеднение является результатом «невидимой самопропаганды», которая «промывает нам мозги нашими собственными идеями» — леденящее видение мира, в котором каждый теперь является пленником своего цифрового отражения.

Эта теория, каким бы привлекательной она ни была, оказалась неустойчивой. Первые крупные исследования быстро показали, что при эмпирическом наблюдении «пузыри» оказываются менее герметичными, чем первоначально предполагалось. Наши ленты новостей на самом деле весьма разнородны. Содержание, противоречащее нашим мнениям, очень часто представляется нам, будь то напрямую, по чистому желанию алгоритма , или косвенно, в сообщениях, которые повторяют его, чтобы критиковать. Кажется даже, что социальные сети не уменьшили, а, наоборот, увеличили наше воздействие разнообразного содержания. Раньше очень немногие люди покупали несколько газет с противоположными редакционными позициями, чтобы получить противоречивые точки зрения по различным темам. Сегодня в наших новостных лентах мы ежедневно видим статьи из газет, которые мы бы никогда не купили, или видео из источников, которые мы бы никогда не посмотрели. Алгоритмы, будучи далеко не простыми механизмами изоляции, играют амбивалентную роль: хотя они побуждают нас укрываться в знакомых местах, мы тем не менее продолжаем видеть очень разнообразный контент. Наряду с реальной избирательной экспозицией специалисты теперь говорят также о «случайной экспозиции», которая может уравновесить ее эффекты 12 .

Гипотеза об эхо-камерах

Значит ли это, что пузыри фильтров — всего лишь химера, интеллектуально привлекательная, но эмпирически ошибочная гипотеза? Все немного сложнее. Эта теория кажется нам настолько интуитивной, потому что мы ощущаем нечто подобное каждый раз, когда берем в руки телефон: расплывчатое, но стойкое ощущение погружения в замкнутое информационное пространство. И действительно: дальнейшие разработки показали, что эту идею нужно не отбрасывать, а углублять. Так появилась вторая метафора: метафора эхо-камер. Исходная точка остается той же: мы погружены в виртуальные сообщества, где постоянно сталкиваемся с эхом собственных мыслей. Наши предварительные мнения там подтверждаются, подтверждаются, иногда радикализируются в гармоничной какофонии, которая стремится к единодушию. Но, и в этом заключается вся тонкость, в отличие от концепции фильтрующего пузыря, эхо-камеры не задумывались как закрытые пространства. В них звучат диссонирующие голоса, мы подвергаемся их воздействию, пусть даже случайно: просто у них мало шансов заставить нас изменить свое мнение.

Эта невосприимчивость к противоположным аргументам объясняется несколькими мощными и непреднамеренными механизмами. Первый заключается в предварительном дисквалифицировании всех несогласных голосов. В эхо-камерах основной проблемой является не недостаток информации, а систематическая манипуляция недоверием. Любое противоречивое высказывание неизбежно попадает под подозрение — в риторике это называется «отравлять колодец». СМИ? Коррумпированные. Ученые? Пристрастные. Эксперты? Имеющие скрытую повестку дня. Члены одного и того же сообщества в конечном итоге становятся невосприимчивыми к любым доказательствам, противоположным их убеждениям, создавая когнитивный иммунитет к фактам, которые могут поколебать их уверенность 13 .

Второе явление, которое изолирует пользователей в «эхо-камере», свойственно алгоритмам социальных сетей. Они склонны выдвигать на первый план публикации, вызывающие раскол, созданные для того, чтобы вызвать реакцию и, более точно, вызвать эмоции страха или возмущения. Было доказано, что именно они вызывают наибольшую вовлеченность. Количество репостов и комментариев увеличивается под влиянием возмущения 14 . Когда платформы знакомят людей с идеями, которые расходятся с их собственными, они, как правило, делают это с помощью радикального контента. Однако, по жестокому парадоксу, именно такие идеи с наименьшей вероятностью могут привести к изменению мнения. Только нюансы, тонкости и умеренность могут дать надежду на убеждение. Категоричные позиции имеют мало шансов изменить наши взгляды: напротив, они их укрепляют 15 . Это и есть принцип того, что в психологии называется феноменом реактивности: сталкиваясь с утверждениями, которые слишком резко угрожают нашим первоначальным представлениям, мы склонны отвергать все целиком, чтобы защитить себя, подобно организму, который защищается от инородного тела.

Другие чисто психологические факторы объясняют, почему нам так трудно изменить свое мнение в «эхо-камере». Например, нетерпимость к неопределенности. Для человеческого разума сомнение имеет значительную цену. Оно является бременем, под тяжестью которого наше отношение к миру становится неудобным. К сожалению, мы склонны предпочитать удобную определенность плодотворной неопределенности. Сети предлагают нам готовые решения, готовые мнения по всем вопросам. Чтобы уменьшить сомнения и сэкономить время, мы имеем естественную склонность формировать спонтанное мнение по каждой новой проблеме, просто вдыхая воздух нашей эхо-камеры 16 . Еще одно явление, усугубляющее наши предубеждения, — влияние группы. Цифровые пространства представляют собой не столько личные пузыри, сколько целостные миры, связывающие людей с похожими мнениями, готовых укреплять друг друга. В таком пространстве высказать отличное мнение — значит рискнуть быть исключенным из группы, подвергнуться остракизму. Бессознательно возникает мощный эффект конформизма, способствующий появлению сообществ с все более герметичными границами. Тем более что они укрепляются третьим психологическим механизмом: переходом к моральному осуждению. Поскольку диссидентские позиции активно дисквалифицируются, они имеют тенденцию вписываться в манихейское видение мира. Те, кто не думает так же, как мы, больше не являются людьми, с которыми мы можем не соглашаться: они являются врагами, которых нужно уничтожить любой ценой. Дело не только в том, что они нас не убедят: мы даже не будем пытаться противостоять их аргументам 17 .