Публичная дискуссия

Но демократия не может быть сведена к этим двум принципам, какими бы важными они ни были. Немецкий философ Юрген Хабермас, один из самых выдающихся политических теоретиков конца XX века, убедительно доказал: народный суверенитет и верховенство закона имеют смысл только в том случае, если они рассматриваются в контексте фундаментального требования – публичного обсуждения граждан. По мнению Юргена Хабермаса, демократия не может быть концептуализирована статически, как простое сопоставление индивидуумов с заранее определенными и неизменными во времени позициями. Напротив, она должна рассматриваться с процедурной точки зрения, как постоянное столкновение различных точек зрения, когда каждый обменивается мнениями со всеми в непрерывном обмене информацией, предложениями и аргументами 30 . Эта теза, далеко не являющаяся маргинальной или незначительной, сегодня представляет собой одну из центральных парадигм теорий демократии. Бернар Манин, другой авторитетный деятель в этой области исследований, заложил ее основы в своей новаторской статье, в которой он пишет:

Источником легитимности является не заранее определенная воля индивидуумов, а процесс ее формирования, то есть обсуждение. Легитимное решение — это не воля всех, а воля, которая является результатом обсуждения всех. Именно процесс формирования воли придает легитимность результату, а не уже сформированная воля 31 .

Формула является решающей: демократию создает не сумма индивидуальных предпочтений, а их трансформация в процессе обсуждения.

Вывод: от постправды к постдемократии?

Сегодня существует широкий консенсус в том, что демократия — это не только два принципа: народный суверенитет и верховенство закона. Это еще и практика: публичное обсуждение. Именно она позволяет гражданам сформировать обоснованное мнение о политических вопросах и государственных должностных лицах. Будучи богатым на аргументы, информацию и различные точки зрения, она гарантирует, что избиратели могут голосовать со полным пониманием дела, что является минимальным условием любой концепции народного суверенитета.

Эти публичные дебаты, конечно же, питаются обменом мнениями между самими гражданами. Кроме того, они обогащаются вкладами заметных или легитимных деятелей: редакционными статьями -журналистами, отчетами экспертов, публикациями исследователей, пресс-релизами крупных учреждений. Но она также состоит из речей, идей и аргументов, которые распространяют политические деятели. Юрген Хабермас рассматривает « » как «систему обсуждений», построенную на двух уровнях: неформальная периферия, где распространяются, уточняются и обогащаются вклады граждан, прежде чем поступить в институциональный центр, где политические деятели обосновывают свои позиции, обсуждают свои возражения и принимают решения. Бернар Манин также отводит политикам ведущую роль в своей концепции делиберации, которую он называет «приоритетом противоречивой дискуссии 32 ».

Другими словами, и это очень важный момент: с точки зрения теорий демократии, политические дискуссии не являются чем-то второстепенным или незначительным. Напротив, они являются жизненно важным элементом публичной дискуссии, способствующим формированию мнения граждан. Или, наоборот, затуманивающим его.

Что же становится с публичной дискуссией в эпоху постправды? Как можно говорить о формировании критического мнения, когда граждане получают только ложные аргументы, неполные данные и даже откровенную ложь? А если общественная дискуссия окажется безнадежно коррумпированной, что останется от двух принципов, на которых она основана: народного суверенитета и верховенства закона? Не в этом ли, в сущности, заключается логократия: точка перелома, за которой постправда, извратив общественную дискуссию, неумолимо ведет нас к постдемократии?

Глава 4

.

Разрушение публичной дискуссии

Каким бы ни было определение демократии, одно можно сказать наверняка: она не может сводиться к простому конкурсу популярности. Если народ хочет влиять на свою судьбу, ему недостаточно просто иметь право свободно выбирать своих лидеров: он должен располагать реальными данными, на которых можно основать свой выбор. Нельзя довольствоваться правом выбрать кого-либо, кто бы это ни был: мы должны иметь возможность голосовать, обладая полной информацией. Как отмечает Пьер Розанваллон: «Если выборы заключаются в выборе, то хороший выбор может быть только осознанным. В отсутствие информации случайность и прихоть диктуют свои правила 1 .»

Что касается кандидатов, которые всегда были в оппозиции, то здесь вопрос сложный. В сущности, у нас есть только их обещания, чтобы прояснить наше суждение, и, к сожалению, мы прекрасно знаем, что на них трудно полагаться. Иначе обстоит дело с уходящими в отставку. Власть раскрыла их. Они прошли испытание годами принятия решений. Мы знаем, что они сделали, и поэтому можем предвидеть, что они сделают после переизбрания. Хотя представительная демократия дает лишь очень несовершенную гарантию того, что выбранная программа будет реализована, она по крайней мере дает возможность в полной ясности переизбрать или, , отправить в отставку тех, кто уже был призван управлять.

Именно публичная дискуссия играет эту ключевую роль. Именно она превращает толпу изолированных индивидуумов в информированный народ; именно она превращает голосование из слепого одобрения в осознанный выбор; именно она отделяет демократию от культа популярности. Тогда возникает вопрос, столь же простой, сколь и головокружительный: что происходит с этой публичной дискуссией в эпоху постправды?

Испытание ложью

От Ханны Арендт до Юргена Хабермаса, от Джереми Бентама до Джона Ролза — многие философы пытались охарактеризовать условия полностью демократического публичного обсуждения. Но, возможно, именно Пьер Розанваллон в своей книге «Хорошее правительство» предлагает нам наиболее пригодную для немедленного использования схему анализа. Среди принципов, которые он считает важными для представительного правительства, два непосредственно касаются качества публичного обсуждения.

Принципы публичной дискуссии

Первый – это понятность. Публичная дискуссия, по словам Пьера Розанваллона, должна быть понятной. Политические вопросы должны быть представлены в терминах, позволяющих понять всю их сложность, но не заваливая граждан непонятным жаргоном или лавиной данных. Разногласия между политическими силами, касаются ли они диагнозов или решений, должны быть четко сформулированы, сделаны понятными и точно отображены . Напротив, когда дискуссия становится неясной, она лишает граждан права делать выбор на основе достоверной информации, и «непонятность политики сводится к форме конфискации 2 ».

Второй принцип, лежащий в основе публичной дискуссии, — это принцип ответственности, который «должен пониматься в политическом контексте как противовес осуществлению власти. Он вводит идею признания долга перед избирателями 3 ». Эта ответственность в первую очередь относится к прошлому. Правящие должны согласиться нести бремя своих решений, оправдываться за них, объяснять причины, которые привели их к принятию этих решений, в случае необходимости признавать свои ошибки и даже извлекать из них практические выводы, соглашаясь уйти в отставку. Таким образом, принцип ответственности закрепляет идею демократии как «режима, который обязывает власть давать объяснения 4 ».

Ложь как коррупция

В свете этих элементарных принципов, на которых должно быть построено любое демократическое общественное пространство, что мы наблюдаем в эпоху постправды? Ответ на этот вопрос очевиден. В странах, где правители используют ложь как обычное оружие, публичная дискуссия не просто деформируется: она распадается, рушится, подрывается изнутри теми, кто должен был быть ее гарантом.

Как, в самом деле, можно говорить о прозрачности публичной дискуссии, когда сами правительства организуют распространение лжи, которая может только затруднить формирование мнения граждан? Конечно, они не единственные, кто поддается таким упрощениям ( ). Но давайте еще раз напомним: слово власти не сравнимо ни с чем другим. Оно обязывает государственную власть. Оно носит печать официальности и, как таковое, пользуется презумпцией достоверности. Когда такие слова сознательно передают ложную информацию, они рискуют исказить суждения значительного числа граждан. Еще более серьезно то, что, как только ложь раскрывается, она дает оппозиции повод для ответных действий. Если официальное заявление само по себе освобождается от всяких требований правдивости, почему оппозиция должна испытывать угрызения совести? Вот как правительство, которое лжет, влечет за собой всю публичную дискуссию в спираль неразборчивости, где постепенно стираются границы между правдой и ложью, фактом и вымыслом, информацией и манипуляцией.

С точки зрения ответственности картина еще мрачнее. Значительная часть лжи, распространяемой французскими правительствами с 2017 года, имеет целью именно уклонение от любой формы подотчетности. Неудобные заявления отрицались, чтобы не приходилось за них отвечать или извиняться. Поспешные обещания приводили к акробатическим изгибам, чтобы не приходилось признавать изменение курса. Многие решения были прикрыты полной ложью, чтобы не пришлось признавать вызванные ими неудачи. При каждом неудачном повороте событий наблюдался один и тот же рефлекс: лгать вместо того, чтобы признать, скрывать вместо того, чтобы объяснить, отрицать вместо того, чтобы взять на себя ответственность. Все, что угодно, только бы не отвечать за свои действия.

Конечно, можно возразить, что, несмотря на всю серьезность и частоту лжи при президентстве Эммануэля Макрона, она не насыщала официальную коммуникацию . В отличие от того, что происходило в США при Дональде Трампе, ложь президента Республики и его министров не составляла основу их выступлений. Это замечание верно. Но оно неполно. Потому что помимо лжи в строгом смысле слова существует целый арсенал риторических приемов, которые также способствуют скорее затуманиванию, чем прояснению публичной дискуссии. Давайте проясним: в отличие от банальной лжи, эти приемы не появились в последние годы. Политическая коммуникация использует их уже десятилетиями. Тем не менее, эпоха постправды увеличила их масштабы и влияние в десятки раз, способствуя формированию публичного пространства, в котором правительство активно работает над тем, чтобы помешать гражданам формировать собственное мнение. Поэтому мы должны рассмотреть и их здесь.

Пустота речей

Некоторые речи оставляют у нас странное ощущение, что нас убаюкали потоком слов, из которых невозможно извлечь ни малейшей сути. Слова как будто скользят по нам, оставляя после себя не идеи, а приятное чувство наслаждения. Такое стратегическое использование всеобъемлющих, пустых, но расслабляющих, расплывчатых, но воодушевляющих речей не является чем-то новым. К тому же оно не является характерным только для политики. Но в политике оно процветает с естественной легкостью.

Триумф мобилизующих концепций

Выборы, в силу необходимости набрать большинство голосов, давно способствуют появлению консенсусных речей, доведенных до несостоятельности. Чтобы быть избранным, нужно понравиться как можно большему количеству людей или, по крайней мере, постараться не вызвать у них неприязни. Таким образом, все больше политиков стали использовать слова, фразы и даже целые части речей, которые направлены не столько на то, чтобы что-то означать, сколько на то, чтобы развлекать. Не нести смысл, а создавать лестное и знакомое мурлыканье, утешительную мелодию, под которую избиратели убаюкиваются, даже воодушевляются, не имея возможности точно определить, что им было изложено.

Эта критика так же стара, как и сама демократия. Уже Платон критиковал софистов и демагогов, которые умели соблазнять толпы, говоря им то, что они хотели услышать:

Это похоже на человека, который, имея на попечении страшного зверя, тщательно наблюдает, как к нему подойти, называя хорошими вещи, которые ему нравятся, и плохими те, которые его раздражают, будучи при этом неспособным обосновать эти названия. Какая разница между этим человеком и тем, чья наука состоит в познании инстинктов и вкусов разношерстной толпы, собравшейся на собрании 5 ?

Два тысячелетия спустя платоническая критика, к сожалению, остается актуальной. Политические дискурсы постепенно наполнились «мобилизующими концепциями»: этими громкими словами, имеющими положительную коннотацию, но не означающими ничего – или, скорее, означающими для каждого что-то свое, что сводится к одному и тому же. Они позволяют всем согласиться с пустыми фразами: справедливость, солидарность, гражданственность, надежда, Республика... Конечно, история, философия, право и политическая наука стремились определить конкретное содержание для каждого из этих терминов. Но политические речи почти никогда не ссылаются на такие работы: они просто используют эти слова как флаги, за которыми могут собраться все. Если бы мы попытались точно определить, что означают эти концепции и, прежде всего, какими политическими решениями их воплотить, мы бы обнаружили, что они скрывают непримиримые разногласия. Те, кто, например, выступают за «более справедливый мир»: хотят ли они дать больше самым обездоленным, самым достойным или тем, кто не является иммигрантами? Тщательно избегая ответа на этот вопрос, целая толпа может объединиться вокруг идеала «справедливости», в то время как она разрывается на части из-за решений, которые необходимо принять, чтобы воплотить его в жизнь.

Пока они остаются тотемами, которые никто не пытается рассматривать слишком внимательно, довольствуясь их восхищением издалека, мобилизующие концепции позволяют вести дискуссии, которые могут понравиться всем 6 .