По делу Бетаррама премьер-министр сначала солгал, пытаясь скрыть то, что он знал, а затем не переставал выдумывать в тщетной надежде прикрыть свои ложь. Никогда, пожалуй, ни в один другой момент президентства Макрона мы не видели, чтобы политический деятель настолько запутался в собственной лжи, что сделал ее способом общения.

Вывод: Эммануэль Макрон,

поворотный момент лжи

Что осталось от обещания Эммануэля Макрона обеспечить торжество «истины и разума над невежеством и мраком»? Поле руин. От мелких махинаций до государственной лжи, от испарившихся обещаний до рассчитанных клеветнических высказываний, от отрицания фактов до переписывания истории — мы видим две черты, которые были характерны для США и Великобритании в последние десять лет: умножение неправды и ее бесстыдный характер. Примеры, подробно описанные в этой главе, представляют собой лишь краткий обзор, перечень наиболее резонансных, кульминационных или типичных случаев, которые, однако, остаются лишь каплей в океане дезинформации. К сожалению, ни одно СМИ во Франции не проводило систематического обзора правительственных лжи, как это сделали в Washington Post в отношении Дональда Трампа или Питер Оборн в отношении Бориса Джонсона. Очевидно, что частота неправды при президенте Макроне ближе к тому, что пережила Великобритания, чем к ежедневному потоку, которому до сих пор подвергаются американцы. Тем не менее, за восемь лет ложь прочно вошла в сердце французской власти с той же нормальностью, той же наглостью и той же токсичностью, что и при ее печальных предшественниках.

Можно возразить, что Эммануэль Макрон и его министры не единственные во Франции, кто пошел по пути лжи. Другие политические силы в оппозиции также не чужды обману, переменам и противоречиям. Это, конечно, правда. Но, хотя это не менее прискорбно, последствия этого несравнимы. Как напоминает историк Пьер Розанваллон, в представительной демократии политический дискурс разворачивается в двух совершенно разных регистрах, не подчиняющихся одним и тем же требованиям: «с одной стороны, язык предвыборной кампании, в котором доминирует стремление завоевать как можно больше голосов. С другой стороны, язык правительства, цель которого — оправдать свои действия 65 ». Однако только последний поднимает фундаментальный вопрос ответственности. Независимо от того, радуемся мы этому или сожалеем, оппозиция во Франции ничего не решает: она противостоит, и «нельзя нести ответственность, если у тебя нет возможности влиять на мир 66 ». Франсуа Миттеран ясно сформулировал это в 1981 году во время дебатов с уходящим президентом Валери Жискар д'Эстеном: «Вы упрекнули меня в том, что я занимался чем-то вроде министерства слова. Но я был в оппозиции: что еще я мог делать? » Правительство же не просто говорит: его голос обязывает французский народ. Оно не просто предлагает: его решения навязываются французскому народу. Такая ответственность меняет статус слова и возводит ложь в ранг высшего проступка, последствия которого, как мы увидим, являются фундаментальными.

Кроме того, можно возразить, что многие другие правительства в мире втянулись в спираль неправды. Это тоже верно, но не забываем, что многие представительные демократии сумели противостоять этой тенденции. Германия, Испания, страны Северной Европы, несмотря на бурные события, сохранили более требовательное отношение к публичным дебатам. Заражение «трамповщиной» не было неизбежным: это был выбор, который был сделан, принят и затем систематизирован.

Эта глава заканчивается горьким парадоксом. Эммануэль Макрон позиционировал себя как бастион против глобальной волны лжи в политике. Но в итоге он стал одним из ее самых рьяных распространителей. Обещать защищать правду, чтобы потом попрать ее ногами — это больше, чем просто лицемерие. Это симптом эпохи, в которой слова утратили свой смысл, действия не соответствуют словам, а сама реальность становится предметом торговли. Франция, которая должна была олицетворять сопротивление лжи, в конце концов с поразительной легкостью поддалась ей. Не по случайности или по небрежности, а в результате целой череды сознательных решений, накопления мелких проявлений трусости, ежедневного отказа от требования правды. Каждая басня вызывала другую, каждое отрицание углубляло пропасть между словом и реальностью, пока ложь перестала быть постыдным исключением и стала цинично принятым правилом. Франция тоже скатилась в логократию.

Глава 3

.

Политика на испытании постправдой

Один политик утверждает обратное тому, что показывают изображения. Другой настаивает на цифрах, которые опровергаются официальными источниками. Третий отрицает слова, произнесенные перед миллионами зрителей. И ничего не происходит. Никаких громких отставок, никакого падения рейтингов, даже никакого видимого смущения. Что-то сломалось в механизме демократического контроля, и теперь можно бесстыдно лгать, не платя за это никакой цены.

Этот переворот, который мы все наблюдаем, имеет название: эра постправды. Термин «post-truth» был признан «словом года» Оксфордским словарем в 2016 году, когда Великобритания поддалась призыву Brexit, а США перешли к трампизму. С тех пор он стал повсеместно использоваться в политических комментариях. Но сама его популярность создает проблему. Поскольку он используется для описания любого отклонения от фактов, любой приблизительности данных, любого несогласия по поводу фактов, это понятие рискует утратить свою специфику и аналитическую силу.

Если мы хотим понять, что на самом деле происходит в нашей политической жизни, нам необходимо приложить усилия для концептуальной строгости. Что отличает постправду от простой лжи, которая, как мы видели, так же стара, как и сама политика? Почему это явление возникает именно сейчас, в обществах, которые стали более образованными и информированными, чем когда-либо? Какие технологические, экономические и психологические механизмы позволяют и объясняют его распространение? И, прежде всего, если мы действительно вступили в эпоху постправды, каковы последствия этого для нашей демократии?

Тысяча лиц лжи

Прежде чем точно определить границы постправды, нам необходимо понять, чем она отличается от двух концепций, которые уже широко используются: ложь и неправда.

Ложь и неправда

Начнем с самого очевидного: неправды. Она определяется, очень просто, как объективно неточное утверждение, которое противоречит наблюдаемым фактам или установленным данным. Когда то, что мы говорим, не соответствует действительности, мы произносим неправду. Однако следует уточнить, что эта неточность может быть совершенно случайной. Неправда может быть результатом ошибки, допущенной добросовестно, непреднамеренной путаницы или искреннего незнания. В политической арене, где руководители должны ежедневно комментировать темы головокружительной сложности , такие неправды по своей природе неизбежны. Министр цитирует из памяти неверную цифру, депутат неправильно интерпретирует отчет, который он не изучил достаточно внимательно, пресс-секретарь заблуждается из-за информации, которую он считал достоверной... Эти ошибки, конечно, достойны сожаления: они искажают публичную дискуссию, вводят граждан в заблуждение, а иногда даже приводят к абсурдным решениям. Но они являются скорее проявлением человеческой ошибочности, чем моральным проступком. Когда неправда является непреднамеренной, она требует исправления, а не осуждения. Честный политик признает свою ошибку, как только ему на нее укажут, извинится и позаботится о ее исправлении. Именно по этому можно узнать добросовестность: тот, кто продолжает ошибаться после того, как ему указали на ошибку, вступает на путь нечестности 1 .

Ложь отличается от неправды одним существенным аспектом: намеренностью. Владимир Жанкелевич в своих размышлениях об этике подчеркивал, что сама возможность лжи неразрывно связана с сознанием. Для того чтобы имела место ложь, необходимо одновременно наличие знания об истине и желания ее скрыть 2 . Этот анализ совпадает с определением лжи, сформулированным в англосаксонской аналитической философии: ложь заключается в том, чтобы сказать перед аудиторией то, что считается ложью, с намерением заставить аудиторию поверить, что это утверждение является правдой 3 . В то время как неправда определяется объективно, как передача ложной информации, ложь улавливается в субъективности, в намеренном намерении обмануть. Таким образом, она также подразумевает, а contrario, желание не быть обнаруженным. В частности, в политике лгут, чтобы скрыть то, что нельзя признать: ошибку, неудачу, преступное намерение, секретные переговоры. Лжец знает, что правда, если бы она стала известна, нанесла бы ему ущерб. Поэтому он надеется, что его не поймают с поличным, и знает, что в случае необходимости ему придется за это заплатить. В этом смысле ложь все же свидетельствует о некотором остаточном уважении к правде: как бы ее ни маскировали, ни искажали, ни скрывали, если она будет раскрыта, она сурово накажет фальсификатора.

Антикатастаза и выдумка

Однако в современном репертуаре обмана, как мы уже установили ранее, мы наблюдаем случаи, которые больше не подпадают под это определение . Ложь настолько вопиющая, настолько бесстыдная, что у ее авторов даже нет приличия скрываться. Вместо того, чтобы быть тщательно замаскированными из-за страха быть раскрытыми, они происходят при свете дня. Столкнувшись с этим новым видом лжи, исследователи и журналисты, как мы видели, попытались создать подходящие категории: Washington Post говорит о «бездонном Пиноккио», а Джеймс Пфиффнер предпочитает говорить о «вопиющей лжи».

Однако риторика предлагает нам более точный термин для обозначения этого нового этапа нелояльности: антикатастаза. Это стилистическая фигура, которая заключается в описании ситуации, диаметрально противоположной реальности. Антикатастаза больше не стремится скрыть реальность: она прямолинейно и нагло отрицает ее на глазах у всех. Это слово, признаем, не является распространенным. Нам даже пришлось извлечь его из глубин словаря стилистики, настолько долго оно оставалось малоупотребительным — из-за отсутствия ситуаций , к которым его можно было бы применить 4 . Противоречить реальности, глядя ей прямо в глаза, — значит рисковать прослыть самым глубоким сумасшедшим или самым некомпетентным шарлатаном. По крайней мере, так было до тех пор, пока политики не перевернули само отношение к реальности. Дональд Трамп и его инаугурация, собравшая под ярким солнцем самую большую толпу, которую когда-либо видели; Борис Джонсон и Brexit, который должен был сэкономить 350 миллионов фунтов в неделю; Эммануэль Макрон и многочисленные публичные заявления, которых он на самом деле никогда не делал: это больше, чем ложь, это антикатастазы.

Антикатастаза знаменует качественный разрыв с традиционной ложью. Лжец надеется, что его не раскроют; практикующий антикатастазу знает, что его коварство легко обнаружить, и не обращает на это внимания. Ложь все еще уважает правду, боясь ее; антикатастаза презирает ее, отрицая ее. Ложь скрывает реальность; антикатастаза навязывает альтернативную реальность, которая торжествует благодаря смелости, авторитету и повторению. Этот перелом не является незначительным. Он сигнализирует о том, что мы вступили в новую эру коммуникации, близкую к тому, что философ Гарри Франкфурт называл «выдумкой» (bullshit). Слово становится принципиально безразличным к правде. Оно больше не заботится о верности фактам, но и не стремится их активно скрывать. В сущности, выдумщики не стремятся говорить неправду, как и скрывать правду: они просто утверждают то, что им выгодно, что их выставляет в выгодном свете или даже развлекает, не заботясь о том, обоснованы ли их слова или бессмысленны. Важно только то, что слова достигают своей цели 5 .

Что отличает эту новую эпоху, так это не столько то, что ложь стала более распространенной, сколько то, что теперь она остается практически безнаказанной. Если вчера еще доказанная ложь могла положить конец политической карьере, то сегодня самые вопиющие неправды, кажется, скользят по ответственным лицам. В результате возникает порочный круг. Чем больше лжи, тем меньше влияние каждой из них. Граждане, заваленные потоком ложных утверждений, уже не в состоянии реагировать на каждое из них. Наступает усталость, а затем и покорность. И, видя эту безнаказанность, другие политические деятели, которые до сих пор сдерживались из-за совести или расчета, в конце концов поддаются ей. Этот непрекращающийся водоворот, который, кажется, увлекает нас все дальше в нелояльность, и есть то, что называется «постправдой».

Постправда как безразличие к правде

Оксфордские словари, посвятив «постправду» слову года 2016, предлагают следующее определение: «обстоятельства, при которых объективные факты имеют меньшее влияние на формирование общественного мнения, чем апелляции к эмоциям и личным мнениям». Сформулированное в потоке лжи, который ознаменовал этот переломный год, это первоначальное определение и сегодня часто цитируется. Тем не менее, она остается глубоко неудовлетворительной. По сути, она ограничивается переработкой старого противопоставления разума и эмоций, «убеждения» с помощью логических аргументов и «убеждения» с помощью апелляции к чувствам — самого по себе спорного различия, к которому уже широко вернулись как риторика, так и неврология 6 . Поэтому необходимо пойти дальше.

Состояние публичной дискуссии

То, что сегодня называют «постправдой», — это тот факт, что ложь стала настолько обычным явлением, что в публичной дискуссии сформировалась своего рода «безразличие к правде и лжи 7 ».

Это не означает, что ложь стала повсеместной и что больше никто не говорит правду. Это также не означает, что граждане теперь практически неспособны отличить правду от лжи. Это просто означает, что правда перестала быть абсолютной ценностью, вокруг которой организуется демократическое обсуждение. Она становится одним из многих факторов, подчиненным более фундаментальным императивам: желанию, тому, во что мы хотим верить; идентичности, тому, что укрепляет наше представление о себе; эмоциям, тому, что резонирует с нашими чувствами; лояльности, тому, что усиливает наше чувство принадлежности к группе. Мы принимаем аргумент не потому, что он строг, а потому, что он резонирует с ценностями, принципами, мнениями, которые нам дороги и которые мы не хотим подвергать сомнению. Мы передаем рассказ не потому, что он подтвержден, а потому, что он вызвал у нас сильные эмоции. Мы не соглашаемся с утверждением потому, что оно обосновано, а потому, что оно укрепляет нашу приверженность догмам или принципам группы, к которой мы чувствуем себя принадлежащими ( ). Граница между принятием и отклонением предложения сместилась: она больше не отделяет то, что мы считаем правдой, от того, что мы считаем ложью, а то, что нам нравится, устраивает нас, утешает нас, от того, что нам не нравится, беспокоит нас, угрожает нам.