И все же, как мы уже установили, в этих трех странах действительно произошли сходные политические изменения, которые уже могут быть достаточными для того, чтобы считать, что демократические рамки были преодолены. Таким образом, похоже, что между функциональной представительной демократией и устоявшимся конкурентным авторитаризмом все еще существует пустота, в которую нас ввергла постправда. Не имея возможности назвать его, мы остаемся пленниками бравады Эммануэля Макрона: «Мы больше не живем в демократии? Попробуйте диктатуру и увидите!» Поэтому пора отправиться на поиски этого недостающего слова.

Рассвет логократии

Эту практику власти, которая утвердилась в наших представительных демократиях и которую мы описали на протяжении всей этой книги, мы назвали логократией.

История концепции

Слово «логократия» образовано от двух греческих корней: kratos, что означает «власть» или «авторитет», и logos, что означает «речь», «слово» или «разум». Буквально его можно перевести как «правительство словом» ( ). Именно в этом значении он употреблялся в истории политической мысли. Первое упоминание о нем встречается в начале XIX века в произведениях американского писателя Вашингтона Ирвинга. В своей книге «Салмагунди» он рисует мрачную картину зарождающейся демократии:

Без ведома самого народа, их правительство является чистой логократией, или правлением слов. В логократии нет или почти нет необходимости в огнестрельном оружии или каких-либо других разрушительных средствах. Все меры принимаются посредством словесных баталий и бумажной войны; тот, кто обладает самым длинным языком или самым быстрым пером, обязательно одержит победу.

Этот текст, задуманный как сатира, направлен прежде всего на то, чтобы показать центральное место слова в демократическом режиме. Тем не менее, он уже содержит критическую точку зрения. Вашингтон Ирвинг, например, отмечает, что победа на выборах достигается скорее «гибкостью языка», чем «сутью речи» 39 .

Однако только после Второй мировой войны, в контексте анализа тоталитарных режимов, термин «логократия» обрел свое истинное значение. Польский философ и поэт Чеслав Милош, лауреат Нобелевской премии по литературе, придал ему международную известность в своей книге «Плененная мысль. Опыт о народных логократиях». В ней он анализирует ключевую роль языка в «народных демократиях» Восточной Европы, показывая, как власть в них формируется как силой речи, так и речью силы. Под его пером логократия обозначает режим, который сумел навязать систему символов и ритуальных формул, диктует легитимный словарный запас, запрещает противоречие и, тем самым, создает замкнутую реальность, полностью определяемую официальной риторикой. Постепенно устанавливается «тотальный язык», от которого никто не может уйти, и который объясняет, как эти режимы добиваются послушания, не прибегая исключительно к насилию. Давление доктрины, распространяемой школой, СМИ и бюрократией, создает систему и увековечивает господство партии 40 .

Этот анализ находит свое продолжение в 1970-х годах в работах Алена Безансона, французского историка, специалиста по СССР. В своем «Кратком трактате по советологии» он использует концепцию логократии для анализа центральной роли языка в советском режиме, показывая, как власть удерживается за счет навязывания окаменевшего языка. Ключевым моментом для Алена Безансона является способность системы с помощью символов, лозунгов и застывших формул создавать вымышленный мир — «сверхреальность», от которой никто не может уйти в публичной сфере. Эта альтернативная реальность, даже если она не обязательно вызывает искреннюю веру у людей, тем не менее вызывает их приверженность благодаря ритуальному повторению. В таком режиме расширение языка становится показателем расширения власти: главное не в том, чтобы люди усвоили суть доктрины, а в том, чтобы слова и формулы колонизировали их словарный запас. Кодифицированное повторение таким образом заменяет мышление, по мере того как партия присваивает себе монополию на «мертвое слово». По мнению Алена Безансона, именно эта логократия объясняет, как такие режимы удается навязывать дисциплину, не полагаясь исключительно на принуждение 41 .

Сравнение между советским контекстом и нашей эпохой постправды, очевидно, требует крайней осторожности. Идея окаменелого и ритуализированного языка плохо согласуется с современными реалиями постоянно меняющегося дискурса, лексика которого колеблется в зависимости от моды, а ложь меняется в зависимости от обстоятельств. В этом смысле современный политический дискурс кажется не столько «закодированным», сколько неуловимым, не столько застывшим, сколько жидким. Тем не менее аналогия остается поразительной. Сама концепция речи, которая своими ложными утверждениями сумела навязать альтернативный мир, в который требуется верить, несмотря на явные опровержения реальности, с тревожной остротой применима к тому, что мы наблюдаем сегодня в действиях правительств, поддающихся процессам постправды.

Это сравнение имеет огромное значение. Оно показывает, как и предполагали Джордж Оруэлл и Ханна Арендт, что логократия не является прерогативой диктатур: это практика власти, которая при благоприятных обстоятельствах может проникнуть в самое сердце демократических институтов. Это сравнение также показывает нам, насколько речь власти, даже представительного правительства, может приобретать отчуждающий и угнетающий характер. Но главное, и это самое важное, концепция логократии наконец позволяет назвать то беспокойство, которое царит в наше время. В странах, где она устанавливается, логократия, конечно, не отменяет демократические институты. Но она развращает их идеалы и лишает их принципы жизненной силы. Теперь нам остается отточить определение, достаточно точное, чтобы охарактеризовать это отклонение, и достаточно широкое, чтобы охватить как триумфальные диктатуры вчерашнего дня, так и несостоятельные демократии сегодняшнего дня.

Логократия: элементы определения

Логократия — это практика власти, при которой народ лишается возможности формировать собственное мнение теми, кто, завладев официальным словом, также приобрел и решил использовать власть, чтобы навязывать свои слова против реальности. Определив это понятие, нам остается его разъяснить.

Прежде всего, как мы уже неоднократно повторяли, логократия — это дело рук «тех, кто захватил официальный голос». Она является делом правителей, которые выступают от имени государства и принимают решения от имени народа. Она не обозначает состояние публичной дискуссии, как постправда, а скорее совокупность практик, инициированных правительством. В этом смысле оппозиция, конечно, может использовать методы, введенные постправдой, но она ни в коем случае не может повергнуть страну в логократию: только власть несет за это ответственность.

Во-вторых, логократия устанавливается, когда правители «навязывают свои слова против реальности». Эта формула обозначает все ситуации, в которых дискурс власти позволяет себе отрываться от наблюдаемой реальности. Основной прием, который составляет красную черту, за которой открывается территория логократии, — это, очевидно, использование лжи как обычного способа коммуникации. Именно это отличает правительства, рассматриваемые на этих страницах: не то, что они лгут время от времени, чтобы скрыть неудобные факты, а то, что они лгут постоянно, чтобы никогда не нести ответственности за свои речи и решения. Однако перифраза «навязывать свои слова против реальности» ( ) охватывает более широкий риторический арсенал, чем одна только ложь. Мы видели, как правительство, перешагнув эту черту, быстро мобилизует в свою пользу все орудия нелояльности дискурсивного характера в беспрецедентных масштабах: обобщение пустоты в предвыборных речах, систематическая дисквалификация оппозиции, даже переворот смысла слов.

Наше определение вносит в этот ключевой элемент важную нюансировку: логократия обозначает власти, которые «приобрели и решили использовать» такие методы. Первый глагол, «приобрели», формулирует критерий контекстуальности: чтобы логократия могла установиться, необходимы материальные элементы, позволяющие правительству прибегать к банальной лжи. В авторитарных режимах речь идет в основном о контроле над СМИ. В представительных демократиях такой перелом стал возможен в эпоху постправды: существование фрагментированного на эхо-камеры публичного пространства гарантирует возможность безнаказанно умножать неправду. Второй глагол, «решаются использовать», не менее важен: он добавляет критерий намерения. Как мы видели, многие представительные правительства по всему миру никогда не прибегали к лжи как способу коммуникации. Не все страны перешли к логократии: только те, лидеры которых выбрали этот путь. Вместе эти два глагола позволяют, с одной стороны, подчеркнуть крайнюю уязвимость демократических режимов перед постправдой — если ложь больше не наказывается, есть опасения, что власть в конечном итоге прибегнет к ней — и, с другой стороны, напомнить, что логократия по-прежнему остается прямой ответственностью правительств, которые ей поддаются, — и в этом их вполне можно обвинять.

Мы подошли к ключевому моменту: логократия обозначает ситуацию, в которой «народ лишен возможности формировать собственное мнение». Начнем с того, что еще раз подчеркнем, насколько эта «возможность формировать собственное мнение» является абсолютно центральной в демократии. Именно она составляет основу принципа представительства. Именно потому, что предполагается, что люди способны формировать обоснованное мнение по общественным проблемам, можно утверждать, что выборы действительно представляют собой выбор гражданами тех людей, которые будут наиболее способны отстаивать их идеи, ценности и мировоззрение. Без этой способности выборы правителей становятся лишь произвольным выбором тирана, и весь демократический идеал рушится. Однако, как мы видели, методы, вытекающие из постправды, направлены именно на то, чтобы запутать общественную дискуссию, сознательно вводя дистанцию между тем, что описывается, и тем, что является правдой, и, что еще более серьезно, между тем, что говорится, и тем, что делается. Граждане вынуждены принимать решения, основываясь на искаженном представлении реальности. Речь идет о сознательном стремлении «препятствовать» формированию их суждения. Это слово заслуживает особого внимания. Оно не означает, что народ действительно лишен способности судить. В логократической системе по-прежнему можно тщательно информироваться: существует свободная и независимая пресса, позволяющая тем, кто прилагает усилия, проникнуть за завесу лжи власти. Тем не менее, существует сознательная и постоянная атака на способность граждан к му суждению. Когда правительство больше не стремится сохранить публичную дискуссию, а, напротив, активно работает над ее затуманиванием, мы покидаем земли демократии и вступаем в земли логократии.

Последствия этих препятствий для формирования суждения являются значительными. Они объясняют, почему во многих логократиях народный суверенитет и верховенство закона могли быть так легко подвергнуты нападкам. Юрген Хабермас утверждает, что народ, находящийся в идеальных условиях для обсуждения, не может не хотеть, чтобы его воля уважалась, а его права гарантировались. Появление логократий, кажется, подтверждает его правоту. Только благодаря постоянным ложным заявлениям и систематическим искажениям граждане, полагая, что защищают народный суверенитет, смогли принять подрыв самых важных институтов верховенства закона; затем, полагая, что защищают демократию, они сами подвергли нападкам результаты свободных и нефальсифицированных выборов. Логократия не обязательно подразумевает нападение на эти два основополагающих принципа. Однако она делает такие нападения возможными.

Остается разъяснить первые три слова нашего определения: логократия — это «практика власти». Это означает, что она не является политическим режимом. Логкратия сама по себе не подразумевает выхода за рамки институционального равновесия демократии. Она вполне допускает сосуществование с регулярными и справедливыми выборами, сохранение независимой судебной системы, университетов и прессы, уважение прав оппозиции. Эти демократические институты тем не менее коррумпированы изнутри дискурсивной практикой, которая разрушает их саму суть: жизнеспособность публичного дебата. Логократия показывает, что для подрыва духа демократии не обязательно напрямую атаковать институты: достаточно подрыва дискурса с помощью лжи и нелояльности. Кроме того, такая практика власти не является специфичной для демократических контекстов. Как мы показали, логократия пришла к нам напрямую из великих диктатур XX века, с которыми она имеет поразительные параллели. Сегодня она процветает даже в Венгрии, считающейся авторитарным режимом. В этом и заключается весь трюк современной логократии. То, что раньше было возможно только в авторитарных режимах, где государство удавалось установить прямой контроль над СМИ, теперь может быть воспроизведено в плюралистических демократиях, несмотря даже на свободу прессы.

Концепция логократии интересна тем, что она охватывает одновременно контексты, в которых схожие изменения в практике власти привели к очень разным институциональным последствиям. В то время как в Великобритании демократия в значительной степени вернулась в свое русло после логократического натиска Бориса Джонсона, в США логократия Дональда Трампа в конечном итоге может победить демократические институты. Кроме того, необходимо провести более тщательное международное сравнение, чтобы понять, какие факторы позволили некоторым странам лучше противостоять логократии, чем другим. Это разнообразие является сильной стороной: оно позволяет привлечь внимание к пропасти, которая открывается перед демократиями, правительства которых переходят к логократической практике власти. Мы уже говорили об этом: логократия делает возможным невыразимое. Она срывает защитный барьер табу. Остаются только институты противовеса, которые пытаются противостоять этому сдвигу. Но как долго они продержатся, если больше ничто не мешает тому, чтобы они стали объектом массированной кампании дискредитации? Этот подход имеет решающее значение: он позволяет понять, в чем заключается сходство британского, французского, бразильского и американского контекстов , которые в разной степени подпадают под одну и ту же практику власти, логократию.