С учетом наблюдений, изложенных в «Правде и политике», кажется, что мы действительно вступили в третью эру лжи: это уже не стратегические утаивания и манипуляции массами, а наступление эпохи постправды. Последствия, которые она влечет за собой для публичной дискуссии – безразличие к правде и лжи – явно сходны с тем, что Ханна Арендт наблюдала в тоталитарных обществах. В них повсеместное распространение лжи приводило к тому, что люди переставали верить во что-либо. Сегодня фрагментация публичной дискуссии позволяет каждому верить в то, во что он хочет. Результат остается тем же: полное исчезновение общего мира и, вместе с ним, возможности обсуждать, совещаться, формировать свое мнение. Означает ли это, что мы перешли к тоталитарной системе? Конечно, нет: условия такого режима выходят далеко за рамки его отношения к правде. Однако вполне возможно, что мы уже не живем в том мире, в котором хотели бы жить.
Закат демократий
Мы видели, как слова теряют свой смысл, факты становятся предметом торговли, а противоречия становятся очевидными. Мы наблюдали эрозию публичной дискуссии, ослабление верховенства закона, обход народного суверенитета. Каждая глава этой книги добавляла еще одну деталь в мозаику. Намечается картина глубоких изменений в нашей политической системе.
Еще ли эти режимы демократическими?
На протяжении всего текста мы широко ссылаемся на книгу Пьера Розанваллона «Хорошее правительство», опубликованную в 2015 году. Он вводит ее следующими словами:
Наши режимы можно назвать демократическими, но мы не управляемся демократически. Наши режимы считаются демократическими в том смысле, что власть получается в результате открытых выборов и что мы живем в правовом государстве, которое признает и защищает индивидуальные свободы. Но эта реальность не должна затмевать другой -факт: плохое управление, которое также глубоко разъедает наши общества 23 .
Под «плохим управлением» Пьер Розанваллон в основном подразумевает нарушение принципов прозрачности и ответственности, которые препятствуют самой возможности публичного обсуждения. Несмотря на все это, по его мнению, верховенство закона и народный суверенитет по-прежнему составляют основу нашего режима, который все еще может претендовать на название демократии. Конечно, это минимальная демократия, которую он называет «демократией разрешения». Но все же это демократия. Что об этом думать спустя десять лет, во Франции Эммануэля Макрона?
Публичная дискуссия, и без того ухудшенная политической риторикой, развалилась под давлением постправды. Отрыв дискурса от реальности — будь то двойное мышление, описанное Джорджем Оруэллом, или повсеместная ложь, описанная Ханной Арендт — действительно представляет собой разрыв с демократическими практиками. Когда правительство решает без ограничений использовать безразличие к правде и лжи, мы видим возрождение методов, которые до сих пор были распространены только в диктаторских, даже тоталитарных режимах. Способность граждан формировать обоснованное мнение не только не поощряется, но и сдерживается самими действиями правительства. Теперь им приходится лавировать в лабиринте речей, где можно говорить неправду, умалчивать правду и не делать того, что сказано. Так разрушается первый столп демократии.
Но на этом отклонение не заканчивается. Как только больше не нужно говорить о том, что делается, становится возможным делать то, о чем нельзя было говорить. Так правители, обратившиеся к постправде , смогли нанести ущерб двум принципам, лежащим в самой основе демократического идеала.
Во-первых, верховенство закона. В Соединенных Штатах и Бразилии правосудие, университеты и пресса подвергались неоднократным нападкам. Права меньшинств были подорваны. Сам государственный аппарат был использован в интересах власти. Во Франции регресс менее заметный, но столь же явный. Индивидуальные свободы уступили место провозглашенной необходимости обеспечения порядка и безопасности. Право на демонстрации было ущемлено в результате полицейского насилия. Откровенно антисвободные намерения были остановлены только благодаря вмешательству Конституционного совета. Нынешний министр внутренних дел, предполагаемый кандидат на президентских выборах, теперь открыто критикует верховенство закона, одновременно выступая за конституционную реформу, что позволяет предположить, что худшее еще впереди. Когда постправда берет верх, верховенство закона шатается.
Эти нападки на верховенство закона были осуществлены во имя последнего столпа демократии — ошибочно представленного как единственного, имеющего значение, — народного суверенитета. Именно ссылаясь на священное право народа получать то, что он желает, политики смогли посягнуть на основные свободы, в частности на свободы меньшинств. Однако не прошло много времени, как сам народный суверенитет был поставлен под сомнение. В Соединенных Штатах и Бразилии это вылилось в жестокие протесты против результатов выборов, кульминацией которых стали попытки восстания. Франция, конечно, не знала таких крайностей. Тем не менее, воля народа была методично игнорирована правящей властью, процедуры гражданского участия были инструментализированы, выборы, если не попраны, то, по крайней мере, обход . Когда торжествует постправда, народный суверенитет шатается.
Перед лицом такой картины можно ли по-прежнему спокойно утверждать, что наш режим «можно назвать демократическим»? На этот вопрос теперь можно ответить: нет.
Эти три буквы сразу же требуют пояснений. Многие воскликнут: «Спасибо за информацию, но мы и так это знали, и знали уже давно!» Действительно, существует давняя традиция политических философов, которые энергично оспаривали идею о том, что наш режим можно назвать «демократическим». По мнению Алена Бадью, демократический идеал не допускает представительства. Как только начинаются выборы представителей, мы неизбежно скатываемся к форме олигархии. Поэтому в нашем обществе слово «демократия» никогда не используется иначе, как эмблема: это неприкосновенный термин, обладающий сильным мобилизующим потенциалом, но лишенный всякого содержания 24 . Что же касается нашего политического режима, то он скорее является «капитало-парламентаризмом 25 ». Жак Рансьер развивает схожий анализ. По его мнению, демократия — это не институт, а практика: «власть, осуществляемая теми, кто не обладает никакими особыми качествами для осуществления власти 26 ». Таким образом, демократия существует везде, где люди принимают решения на равных: в ассоциациях, кооперативах, сообществах... Если же мы хотим описать наш политический режим, то лучше говорить об олигархии или даже об авторитарном режиме 27 . Корнелиус Касториадис приходит к аналогичному выводу: по его мнению, режим, который мы называем демократией, на самом деле является лишь либеральной олигархией 28 . Мы могли бы продолжить этот перечень, выходя далеко за пределы франкоязычного контекста, но главное уже сказано: для авторов, которые сразу же отвергают демократический характер представительства, само собой разумеется, что мы не живем и, вероятно, никогда не жили в политическом режиме, заслуживающем названия «демократия».
Наша точка зрения иная. С самого начала этой работы мы точно сформулировали все наши определения, опираясь на авторов, которые не считают «представительную демократию» оксюмороном. В частности, Пьер Розанваллон и Юрген Хабермас считают, что при условии соблюдения ряда принципов наши режимы действительно можно считать демократическими. Мы сделали такой выбор не столько из-за личной приверженности этой парадигме, сколько потому, что это как раз и есть минимальное определение демократии. Кроме того, оно широко, если не единодушно, принято в нашей публичной дискуссии. В подавляющем большинстве дискуссий, которые ведутся и обсуждаются, идея о том, что наш режим является «демократическим», никогда — или, по крайней мере, открыто — не ставится под сомнение. Однако мы показали, что даже в рамках этой представительной модели, с учетом принципов, на которых она основана, и требований, которые она предъявляет, стало чрезвычайно сложно продолжать утверждать, что мы живем в демократии. Конечно, если только не принять циничное определение, данное ему Йозефом Шумпетером: право народа регулярно высказывать свое мнение о выборе своего тирана 29 .
Отсюда возникает второй вопрос: если мы больше не живем в демократическом режиме, как же его назвать? Этот вопрос тем более важен, что ситуация во Франции не является единичной: она повторяется, в еще более усугубленном виде, во многих странах, где правительства уступили использованию постправды. Именно поиск этого слова и должен стать нашей задачей.
Уже авторитарные режимы?
Сегодня в нашем обществе укоренилась мятежная идея, что мы больше не живем в демократии, что установилась своего рода диктатура. Но попробуйте пожить в диктатуре! Диктатура — это режим, при котором законы принимает один человек или один клан. Диктатура — это режим, при котором лидеры никогда не меняются. Если Франция — это диктатура, попробуйте диктатуру и увидите 30 !
Эти слова произнес Эммануэль Макрон в январе 2020 года. С риторической точки зрения, это ложный дилемма: обманчивая альтернатива, основанная на идее, что между демократией и диктатурой нет ничего. Следовательно, не имея возможности доказать, что Франция является диктатурой — что, согласитесь, кажется довольно сложным — мы вынуждены признать, что по-прежнему живем в демократии. Однако политическая наука уже давно выявила существование политических режимов, находящихся где-то посередине, на полпути между демократией и диктатурой.
В 1990-е годы многие страны бывшего советского блока вышли из диктатуры, но не приняли полностью демократический режим. Доминирующей гипотезой тогда было, что эти режимы в конечном итоге неизбежно эволюционируют к модели либеральной демократии: это называлось «парадигмой перехода». Определения, присуждаемые этим странам, отражают идею незавершенности: «гибридная демократия», «несовершенная демократия», «полудемократия»... Одно из этих понятий приобрело особую популярность в СМИ: слово-слияние «демократура». Первоначально он также использовался для характеристики стран Восточной Европы ( ), но затем стал популярным и сегодня является оскорблением, которое часто бросают в лицо правительствам, считающимся недостаточно демократическими ( 31 ). Однако в начале 2000-х годов постепенно сформировалась идея о необходимости выхода из парадигмы перехода. Помимо того, что она западническая, ее недостатком является то, что она характеризует эти режимы по тому, чем они должны стать, а не по тому, чем они являются на самом деле 32 . В связи с этим возникают два понятия.
Во-первых, «нелиберальная демократия». Она характеризует правительства, избранные в результате свободных выборов, которые, проводя регулярные выборы, методично разрушают верховенство закона, нейтрализуют противовесы власти и ограничивают свободу прессы. Несомненно, прототипом такой демократии сегодня является Венгрия Виктора Орбана, который не колеблясь сам провозгласил себя «демократом» 33 . Хотя это слово широко распространилось, оно также подвергается резкой критике. С одной стороны, это понятие, основанное на отрицании. Оно просто обозначает демократию, «которая не является либеральной», не уточняя, чем она является вместо этого: такая неопределенность вредна для столь важного понятия. Кроме того, это оксюморон, самопротиворечивое выражение. Мы уже неоднократно повторяли: по определению, демократия может быть только «либеральной» в политическом смысле этого слова, то есть гарантировать гражданские свободы. Несколько авторов утверждали, что это противоречие скорее затуманивает, чем проясняет ситуацию: если режим не является либеральным, он не заслуживает названия «демократия» 34 . Сам факт, что Виктор Орбан мог с готовностью назвать свой режим «нелиберальной демократией», доказывает, что этот термин может иметь следствием легитимизацию ситуаций, которые он, напротив, хотел бы подвергнуть критике.
В ответ на эти возражения Стивен Левитски и Лукан Уэй сформулировали концепцию «конкурентного авторитаризма» 35 . Под этим термином они понимают «систему, в которой партии соревнуются на выборах, но злоупотребления властью со стороны действующих лидеров систематически искажают правила игры в ущерб оппозиции» 36 . Сила этого концепта неоспорима. Он позволяет выйти из тупика определений, в который вела «нелиберальная демократия», называя эти режимы тем, чем они являются: авторитаризмом. Кроме того, его описание достаточно точно, чтобы очертить контуры отдельного политического режима, и достаточно широкое, чтобы охарактеризовать значительное число ситуаций по всему миру: Турция, Индия, Сальвадор или, в частности, Венгрия.
Однако, несмотря на всю их важность, ни одна из этих работ не дает точного описания ситуации в США, Бразилии и Франции. Будь то конкурентный авторитаризм или нелиберальная демократия, эти концепции всегда предполагают нарушение справедливости избирательной борьбы. Будь то захват СМИ, запугивание политических оппонентов, преследование журналистов и членов гражданского общества или посягательство на независимость судов, эти режимы предполагают, что лидеры тем или иным образом добиваются фальсификации выборов, чтобы удержаться у власти. Это хорошо видно на примере Венгрии, где 80 % СМИ находятся под прямым или косвенным контролем Виктора Орбана, а избирательное законодательство неоднократно изменялось с целью открыто благоприятствовать его политической партии «Фидес» 37 . Правда, что, касательно второго срока Дональда Трампа, Стивен Левитски и Лукан Уэй считают, что он, вероятно, находится на пути к установлению подлинного авторитаризма 38 . Тем не менее, ни Соединенные Штаты, ни Франция на сегодняшний день, ни Бразилия под руководством Жаира Болсонару не обладают характеристиками, необходимыми для того, чтобы их можно было однозначно отнести к тому или иному из этих понятий.