Джордж Оруэлл не ограничивается констатацией факта. Он выявляет глубокие корни этой коррупции:
Сегодня политические речи и статьи в основном являются защитой того, что невозможно защитить. Такие факты, как сохранение британского господства в Индии, чистки и депортации в России, сброс атомных бомб на Японию, безусловно, можно защитить, но только с помощью аргументов, которые для большинства людей являются невыносимо жестокими и не соответствуют заявленным целям политических партий. Поэтому политический язык должен состоять в основном из эвфемизмов, умозаключений и туманных неточностей.
Автор приводит леденящие кровь примеры:
Беззащитные деревни подвергаются воздушным бомбардировкам, их жители изгоняются в сельскую местность, их скот расстреливают, их хижины уничтожают зажигательными бомбами: это называется «умиротворением». Миллионы крестьян изгоняют с их ферм и выбрасывают на дороги без провианта, кроме того, что они могут унести с собой: это называется «переселением населения» или «исправлением границ». Людей без суда и следствия сажают в тюрьмы на годы, расстреливают выстрелом в затылок или отправляют в лагеря лесорубов в Арктике, где они умирают от цинги: это называется ликвидацией подозрительных элементов 9 .
Для Оруэлла извращение политического дискурса — не случайность, а сознательная стратегия, применяемая для того, чтобы не называть неназываемое и оправдывать неоправданное. Это усилие по сокрытию построено на трех риторических приемах. Во-первых, это обороты речи, метафоры и окаменелые выражения, которые превращают язык в набор деталей Lego, а не в средство выражения мысли: они избавляют говорящего и слушающих от необходимости думать. Во-вторых, это громкие слова, лишенные смысла: их преимущество в том, что их можно использовать, не опасаясь сказать что-либо конкретное и, следовательно, подвергнуть себя критике. Наконец, эвфемизмы: они позволяют смягчить воздействие жестокой реальности, облекая ее в вату перифраз. Эти приемы будут иметь печальное наследие: они в точности соответствуют тому, что в конце XX века назовут «языком дерева». Историк Кристиан Дельпорт определяет его так:
Обновленный дипломатический язык, насыщенный перифразами, обогащенный словами, единственная цель которых — скрыть реальность вещей. Раньше культивировалась неопределенность, теперь же она организована. Всегда с одной и той же целью: контролировать свои слова и создать своего рода защитный экран между собой и общественным мнением 10 .
Сегодня арсенал средств модернизировался, но по сути остался прежним. Политический маркетинг и управленческий дискурс породили язык дерева. По мнению лингвиста Уильяма Лутца, и тот, и другой продолжают принципы орвеллианского новояза 11 . Окаменелые фрагменты стали «языковыми элементами», повторяемыми до тошноты в речах и интервью с единственной целью — выжить, не выделяясь 12 . Эвфемизмы продолжают свою работу по систематической деконфликтуализации: государственные услуги никогда не ликвидируются, а «модернизируются», политика жесткой экономии превращается в «бюджетную серьезность», богатые присоединяются к «среднему классу», бедные становятся «людьми, вынужденными жить в скромных условиях», работники с нестабильной занятостью теперь являются «гибкими работниками», сотрудники — «сотрудниками» или даже «талантами», планы увольнений — «социальными планами», а затем — «планами сохранения рабочих мест», а когда дело доходит до фиаско, никогда не говорят о провале, а только констатируют, что «это не сработало»... В речах власть имущих постоянно исключаются слова с негативным оттенком и заменяются другими, более лестными и, следовательно, менее подверженными критике 13 .
Именно здесь мысль Джорджа Оруэлла особенно ценна для нас: она выводит методы подрыва языка за пределы тоталитарного контекста, чтобы проследить континуум до практик, используемых в демократической дискуссии 14 . Тем самым она указывает нам на уже существующий склон, по которому, кажется, так легко соскользнуть: склон к авторитаризму. Парадоксально, но этот анализ может показаться успокаивающим. Как бы ни было пагубно ухудшение качества публичной дискуссии во Франции, оно не отличается принципиально от того, что уже в 1940-х годах с сожалением отмечал Оруэлл в Великобритании.
Увы, это утешение иллюзорно. Два важных отличия выделяют Францию Эммануэля Макрона. Первое — это разница в степени. Как мы уже видели, хотя политики и до макронизма использовали пустоту как оружие в предвыборной кампании ( ), президент Республики злоупотребил этим. Мы привыкли к расплывчатым речам, но он доказал, что можно вызвать энтузиазм, ничего не говоря. Хвала движению заменила набросок цели, «одновременно» заменило утверждение предложений, самые пустые мобилизующие концепции заменили ценности, а самый непонятный здравый смысл заменил аргументацию. Избиратели, зная, кого они выбирают, не могли понять, за что они голосуют. Если Джордж Оруэлл уже упоминал о таких методах, то Эммануэль Макрон довел их до апогея 15 .
Главное, что эпоха постправды, похоже, возродила двойное мышление, введя различие между нынешним периодом и предыдущими. Мы видели это на протяжении всех этих страниц: политическая коммуникация стала искусством инверсии, где все превращается в свою противоположность, заставляя граждан принимать противоречивые реальности. Уже в январе 2017 года, в день инаугурации Дональда Трампа, «альтернативные факты», заявленные Белым домом, заставили американцев принять, что в тот день одновременно шел дождь и не шел дождь 16 . В 2022 году бразильские избиратели должны были признать, что электронные машины для голосования, используемые в течение двух десятилетий, были столь же надежными, сколь и подверженными фальсификациям 17 . В обеих странах пришлось смириться с тем, что независимые СМИ являются одновременно надежным источником информации и фабриками фейковых новостей 18 . Здесь, во Франции, от нас требовали принять, что Эммануэль Макрон одновременно поддерживал и никогда не поддерживал Жерара Депардье, что члены правительства одновременно обещали и никогда не обещали минимальную пенсию в размере 1200 евро, что Франсуа Байру одновременно утверждал и никогда не утверждал, что не знал о насилии в Бетарраме; принять, что сменявшие друг друга правительства предлагали меры, ограничивающие свободу, одновременно работая над ее защитой, что на наших экранах повторялись сцены полицейского насилия, хотя их никогда не было, что одна партия выиграла выборы, и в то же время никогда не было лидера... Этот список можно продолжать до бесконечности.
«Война – это мир. Свобода – это рабство. Невежество – это сила». Требовать одновременного принятия двух противоречивых утверждений: вот в чем заключается особенность постправды. Она сумела вновь ввести в демократический дискурс двойное мышление, заимствованное непосредственно из тоталитарной пропаганды. Оруэлловская концепция проливает свет на значение риторики, которая торжествует, когда процветает ложь: язык, который подрывает содержание речей, смысл слов и даже функционирование логики. Империя пустоты и противоречий увлекает нас в мир, в котором, не имея больше необходимости говорить невыразимое, правительства могут совершать немыслимое.
Ханна Арендт и ложь
Без сомнения, именно Ханна Арендт принадлежит наиболее сложная мысль о связи между ложью, демократией и тоталитаризмом. В своей статье 1967 года «Истина и политика» она проводит несколько фундаментальных различий. Во-первых, она отделяет «истины разума» от «истин факта». Истины разума — математические, научные, философские — поддаются доказательству: например, «сумма углов треугольника равна двум прямым углам ». Истины факта – случайные и рожденные человеческим действием – составляют саму ткань политического пространства: например, «в 2022 году Россия вторглась в Украину». Далее она проводит границу между истиной факта и мнением. Мнения могут быть многочисленными и все они могут быть законно обоснованными, пока они основаны на фактических истинах. Последние, напротив, имеют «деспотический» характер: они навязываются без возможности противостоять им – за исключением, конечно, случаев, когда удается доказать, что факт был установлен неверно, или солгать.
Из этих определений Ханна Арендт делает несколько важных выводов. Во-первых, она отмечает, что ложь власти нападает именно на фактические истины, а не на истины разума. Затем она признает, что использование лжи, вероятно, неотъемлемо от политической жизни. Но она также отмечает, что, несмотря на эту постоянную черту, сама природа лжи все же изменилась. До появления представительной демократии ложь носила в основном дипломатический или стратегический характер. Государства лгали с целью скрыть информацию или намерения от своих врагов – и даже от своих союзников. Таким образом, «традиционная» ложь стремилась скрыть правду. Напротив, ложь, которая торжествует в современную эпоху, направлена на ее уничтожение.
Мы вступаем в то, что Ханна Арендт называет «массовой манипуляцией», когда государственные деятели стремятся заставить все население поверить в ложные факты, даже если правда иногда известна всем. Им необходимо избавиться от нее, и для этого они используют дискредитацию, контроль над СМИ и даже полное уничтожение доказательств, которые могли бы восстановить правду. Этот тип лжи ( ) оставляет «дыру» в ткани реальности, которую часто приходится заполнять другими ложными утверждениями, чтобы скрыть несоответствия и противоречия, пока в конце концов не будет заменена целая часть реальности. Конечно, Ханна Арендт имеет в виду методичную пропаганду тоталитарных режимов, способных переписать целые страницы истории. Но она также имеет в виду государственную ложь, допускаемую в представительных демократиях, которая отличается от первой только степенью, а не характером.
Однако, по мнению Ханны Арендт, у тоталитарных режимов есть одна особенность, которая, на наш взгляд, является определяющей. В демократических странах ложь правительства имеет «относительно короткую продолжительность жизни». Она всегда «готова взорваться», поскольку реальность, которую она скрывает, может в любой момент всплыть под давлением граждан или в результате журналистских расследований. В диктатурах, напротив, тем более тоталитарных, власть может позволить себе уничтожать документы, устранять неудобных свидетелей, переписывать энциклопедии, заменять школьные учебники, при необходимости – неоднократно. Эта постоянная нестабильность фактов гарантирует, что правда никогда не всплывет на поверхность. Тем не менее, она является явным признаком лживости публичных выступлений. Не обязательно помня, что является правдой, люди могут таким образом знать, что им лгут. Ханна Арендт делает из этого важный вывод:
В долгосрочной перспективе это приводит к особому виду цинизма, абсолютному отказу верить в правду чего-либо, какой бы очевидной она ни была. Другими словами, результатом последовательной и полной замены лжи на фактическую правду является не то, что ложь теперь будет приниматься за правду, и не то, что правда будет очерняться как ложь, а то, что смысл, с помощью которого мы ориентируемся в реальном мире, будет разрушен 19 .
Эта мысль прекрасно подытожена в отрывке из книги «Истоки тоталитаризма»: «Идеальным объектом тоталитарного господства является не убежденный нацист и не убежденный коммунист, а люди, для которых различие между фактом и вымыслом, между правдой и ложью больше не существует 20 . » Для Ханны Арендт следствием тоталитарной пропаганды является не безоговорочное принятие лжи, а торжество безразличия к ложному и истинному: это, дословно, определение постправды 21 .
К этой близости нужно отнестись серьезно. Мы видели, что алгоритмизированные цифровые пространства привели к фрагментации публичной дискуссии на эхо-камеры, где согласные мнения усиливаются, несогласные голоса дисквалифицируются, а дискуссии лишаются всякого реального противоречия. Из этого следует, что сегодня ложь больше не нуждается в том, чтобы скрывать правду, и тем более уничтожать ее: ей достаточно просто игнорировать ее. Эпоха постправды, похоже, также перенесла нас в новую эпоху лжи. Сосуществование множества автономных сфер дает политикам возможность лгать, будучи одновременно уверенными, что правда их настигнет, и спокойными от мысли, что она не повлияет на их сторонников.
Ханна Арендт замечала, что уничтожить правду сложнее, чем кажется, именно потому, что она сопротивляется: она неосязаема, постоянна, неизменна, в то время как ложь изменчива, непостоянна, неуловима. Существование общественного пространства , раздробленного на эхо-камеры, каждая из которых придерживается своих «альтернативных фактов», избавляет от необходимости предпринимать такие попытки уничтожения. Чтобы победить, больше не нужно нападать на правду напрямую: достаточно затопить ее потоком лжи, пока факты не станут просто одним из многих мнений. Ханна Арендт не игнорировала риски такого отклонения: «Свобода мнения — это фарс, если информация о фактах не гарантирована 22 .» К сожалению, именно это мы наблюдаем сегодня в демократиях, которые поддаются эре постправды.
Хуже того, вопреки наблюдениям Ханны Арендт, политическая власть теперь подвергает нападкам не только фактические истины, но и истины разума. Дональд Трамп, в частности, но также и Жаир Болсонару, не переставали открыто атаковать работу исследователей, когда она противоречила их политической воле: по вопросам глобального потепления, гендерной идентичности, Covid. Но и во Франции мы видели, что президентство Макрона не было безупречным: по вопросам хлордекона, «исламо-левизны» или, более недавно, закона «Дюплоба».