Ложь, особый вид нелояльности

Очевидно, что обман и нелояльность никогда не были чужды политике. Утверждать обратное означало бы игнорировать уроки тех, кто век за веком последовательно документировал это наблюдение. Уже Платон сетовал на это. По его мнению, диалог должен быть в центре философского поиска, нашим средством совместного продвижения к истине, справедливости, красоте и добру. Как только речь звучит на политической арене, она имеет тенденцию к извращению: «Ничто не противоречит философскому изучению больше, чем собравшаяся толпа людей. Ибо где найти ум, который остается чистым, который сопротивляется коррупции, желанию угодить, амбициям и жажде наживы, когда он находится среди стольких плохих людей 2 ? Ведомые не только стремлением к знанию, но и погоней за властью, престижем или богатством, ораторы могут поддаться низким поступкам: клевете, лести, легкости. Так Платон понимает риторику: как предательство слова, которое больше не является инструментом возвышения через диалог, а оружием господства над собранием.

Неожиданно, через два тысячелетия, к мыслям афинского философа присоединились размышления одного знаменитого флорентийского секретаря: Никола Макиавелли. Он тоже признает, что политика — это искусство обмана. Но в то время как Платон это осуждает, Макиавелли хвалит: «Осторожный принц не может и не должен держать свое слово, когда его соблюдение обращается против него и когда исчезли причины, которые заставили его дать это слово 3 . ». Если обман оказывается единственным средством, позволяющим принцу укрепить свою власть, обеспечив при этом стабильность институтов, преемственность власти и, в конечном счете, спокойствие народа, то он обязан безжалостно использовать его в интересах тех, кто находится под его правлением. Когда цель справедлива, средства для ее достижения, какими бы пагубными они ни были, становятся законными: к такому осознанию призывает нас Макиавелли.

Но нет нужды заходить так далеко, чтобы убедиться в повсеместном присутствии обмана в политической риторике. В 1980-е годы даже появилось выражение, обозначающее эту нехватку прозрачности: «язык дерева». Это выражение, сегодня широко используемое, изначально кристаллизировало в себе резкую критику: идею о том, что политическая речь стала искусством искажать реальность, приукрашивать ее, удаляя из лексикона слишком резкие слова и заменяя их другими, более приемлемыми. Болезненные констатации не отрицаются, но смягчаются; политическая ответственность не отвергается, но уменьшается. Постепенно укоренилась идея, что нужно научиться с недоверием относиться к речам, а не принимать их смысл как данность.

И именно здесь прослеживается разрыв с другим видом нелояльности: ложью. Ведь как бы отвратительна ни была политическая риторика, она всегда оставляет следы в речи: использование необычного лексикона, признаки преувеличения или преуменьшения, запутанный или уклоняющийся от ответственности синтаксис, ложная или амбивалентная логика... Даже когда слова были намеренно завуалированы, всегда можно найти в них признаки фальсификации. Тогда начинается поиск между строк языка, чтобы попытаться восстановить реальность, которую автор пытался скрыть. Вот почему так важно передать гражданам инструменты риторики: они делают их самостоятельными, способными сопротивляться соблазну речей всей силой своего критического мышления. Затем они могут свободно принять или не принять убеждение, обладая полной информацией. Речь не идет о том, чтобы научиться закрываться от любого влияния речи: это может сделать любой, достаточно просто не хотеть слушать. Речь идет о способности свободно решать, чем мы согласны поддаться влиянию.

Ложь начинается именно там, где заканчивается риторика и становится бессильной. Она не пытается приукрасить, замаскировать или скрыть правду: она ее отрицает. Ложь сводится к созданию альтернативной версии реальности, которая просто заменяет ее и, делая это, даже не утруждает себя тем, чтобы скрываться. Ложь не о т никаких следов в речи, поскольку она состоит в том, чтобы совершенно непринужденно утверждать противоположное тому, что можно было бы сказать только с величайшей осторожностью. Она — яд, который проникнет сквозь самые прочные звенья риторической брони. Чтобы быть разоблаченной, ложь обязательно требует информации, не содержащейся в речи — фактов, цифр, элементов сравнения, — которые позволят выставить ее во всей ее нечестности. Без таких данных мы беспомощны перед ложью. Вот почему ложь представляет собой проступок, более серьезный, чем просто нечестность в аргументации. Она находится на вершине пирамиды манипуляций, поскольку по сути своей она не обнаруживаема для тех, кто не знает реальности, которую она скрывает.

Следует отметить, что ложь не всегда считалась таковой. Возвращаясь к двум предыдущим примерам: Платон, хотя и не склонный к моральным уступкам, сам представлял ее как зло, иногда необходимое, когда оно используется правителями в интересах города 4 . Что же касается Макиавелли, то в «Государе» он явно восхваляет притворство и скрытность. Все, кажется, меняется с приходом представительной демократии. Когда революционеры 1789 года закладывают основы Республики, они строят их на простом принципе, разрывая с произволом абсолютной монархии: превосходство согласия. Единственные законы, которым суверенный народ имеет право подчиняться, — это те, на которые он сам дал свое согласие 5 . Конечно, это согласие не получается напрямую, путем консультаций с избирателями по каждому решению: оно считается полученным через выборы. Именно потому, что законы принимаются избранными представителями, народ может считать, что, подчиняясь этим законам, он подчиняется самому себе.

Сегодня мы уже не находимся в точности в этой ситуации. Народ больше не голосует только за представителей: он также, и даже прежде всего, выбирает правителей, которые избираются с целью реализации программы 6 . Это делает проблемы, связанные с ложью, еще более серьезными. Если политики лгут во время кампании, демонстрируя убеждения, которых они не придерживаются, или предложения, в которые они не верят; если в течение своего срока полномочий они продолжают лгать как о своих прошлых действиях, так и о своих нынешних решениях: как можно утверждать, что граждане действительно могли согласиться на их избрание или переизбрание? Когда целые участки реальности погружаются в недоступный туман лжи, согласие перестает быть осознанным, а становится вынужденным, и это ставит под угрозу всю легитимность выборов, а значит, и демократии.

Ложь и ее цена

С момента появления представительных демократий ложь осуждается как серьезное нарушение правил публичной дискуссии и представляет собой серьезный риск для политиков. Они рискуют ею только тогда, когда им нужно скрыть что-то очень важное. Если их махинации будут раскрыты, в лучшем случае они окажутся в крайне неловком положении, а в худшем — будут полностью дисквалифицированы. Недавняя история дает нам множество примеров.

Мы находимся во Франции, в 1979 году. Газета Le Canard enchaîné раскрывает, что шесть лет назад президент республики Валери Жискар д'Эстен получил в подарок алмазы от диктатора Центральноафриканской Республики Жана-Беделя Бокассы. Дело серьезное, но в то время подобные практики не были исключением. Что шокировало общественность, помимо самого скандала, так это то, как с ним справился президент. Промолчав в течение месяца, Валери Жискар д'Эстен наконец отреагировал, опровергнув обвинения Canard enchaîné «категорическим и презрительным опровержением». Он больше не возвращался к этой теме. Однако разоблачения продолжались, и тень подозрения сгущалась. После президентских выборов 1981 года, которые он проиграл с небольшим отрывом, многие аналитики считали, что дело о бриллиантах повлияло на исход выборов. Более того, чем сами факты, его, по-видимому, погубило впечатление нечестности 7 .

Перенесемся в 2012 год. Исследование Mediapart обвиняет министра бюджета Жерома Каюзака в хранении денег на счете за границей. Когда его спрашивают об этом в Национальной ассамблее, он категорически отрицает это, произнося фразу, которая станет знаменитой: «У меня нет и никогда не было счета за границей, ни сейчас, ни раньше». Через несколько дней он повторяет это «взглянув в глаза» журналисту Жану-Жаку Бурдину. Но перед лицом последовательных статей, накопленных разоблачений и документов, он наконец признается: да, у него есть деньги, спрятанные за границей; конечно, он уйдет в отставку. Очевидно, что именно факты стали причиной его падения. Министр, ответственный за борьбу с налоговым мошенничеством, оказался сам мошенником: ему было невозможно уйти от ответственности. Впоследствии он был осужден. Но и в этом случае в памяти остается прежде всего ложь. Когда в прессе появляются статьи, посвященные «делу Каюзака», они, как правило, сосредотачиваются на лжи, а не на мошенничестве 8 . Сам Жером Каюзак спустя годы поставил следующий диагноз: его действия стоили ему должности, но именно ложь похоронила его карьеру 9 .

Это утверждение справедливо и за пределами Франции. Один из наиболее хорошо задокументированных случаев политической лжи произошел в США. В период с 1995 по 1997 год американский президент Билл Клинтон поддерживал отношения с Моникой Левински, стажеркой в Белом доме. В тот же период специальный прокурор Кеннет Старр расследовал ряд дел, в которых были замешаны супруги Клинтоны. Ни одно из них не привело к выводам, которые могли бы серьезно угрожать ему. Но в ходе расследования судья Старр обнаружил отношения с Моникой Левински. Дважды, под присягой в кабинете судьи, а затем публично на пресс-конференции, президент США отрицал эти факты. Через несколько месяцев, оказавшись в безвыходном положении, Моника Левински в конце концов признала свою связь с Биллом Клинтоном, который был вынужден признать, что лгал. Республиканское большинство в Палате представителей пыталось отстранить его от должности, но безуспешно. Тем не менее, скандал наложил глубокий отпечаток на его второй срок, надолго подорвав мнение американских граждан о его нравственности 10 . Однако многие исследования показывают, что имидж Билла Клинтона испортил не столько адюльтер, сколько клятвопреступление. Американцы были готовы простить ему его личные проступки. Они упрекнули его за публичную ложь 11 .

Эти и многие другие случаи — «Радуга-Воин» и зараженная кровь во Франции, Уотергейт и вторая война в Ираке в США — показывают одну постоянную тенденцию: каждый раз шокировали не только сами дела, но и, что даже важнее, попытки их скрыть. В современных представительных демократиях ложь политиков воспринимается как серьезный проступок и, следовательно, представляет собой значительный риск. Чтобы лгать, нужно быть готовым, возможно, заплатить за это. По крайней мере, так было до последнего десятилетия.

Дональд Трамп: царствование вымысла

В 2016 году что-то сломалось. Ложь, которая раньше считалась постыдным исключением, вдруг стала нормой, не вызывающей никаких комплексов. Два важных события ознаменовали этот перелом: избрание Дональда Трампа президентом США и британский референдум по Brexit. В обоих случаях победа была построена на основе повторяемых, навязчивых и осознанных неправд. Это были уже не единичные уловки, призванные скрыть скандал, а лавина лжи, произносимой открыто, без стыда и угрызений совести.

Выборы и выдумки

Дональд Трамп, правда, никогда не скрывал своей склонности приукрашивать реальность. В своей успешной книге «Искусство заключать сделки» он уже философствует о том, что он называет «правдивой гиперболой»: «Люди хотят верить, что что-то является самым большим, лучшим и самым впечатляющим. Это невинная форма преувеличения — и очень эффективная форма продвижения 12 !» В таком представлении это можно было бы считать невинной коммерческой стратегией, ловким способом привлечь покупателя. Однако история показала нам, что эта защита гиперболы сама по себе была лишь обширным эвфемизмом. Ведь то, что Дональд Трамп начал в 2016 году, — это не просто искусство преувеличения, а появление лжи как способа коммуникации.

Еще до своего избрания кандидат Дональд Трамп отличался искаженным отношением к правде. Сайт PolitiFact, лауреат Пулитцеровской премии за свою работу по проверке фактов, присудил ему премию «Ложь года» в 2015 году за все его высказывания во время предвыборной кампании. Ложь настолько переплетена, что невозможно выделить какую-то одну. Среди утверждений, упомянутых на сайте, более трех четвертей оказались вводящими в заблуждение или ложными — результат, невиданный ранее 13 .

Один из многих примеров иллюстрирует такое пренебрежительное отношение к фактам. В ноябре 2015 года Дональд Трамп опубликовал в Twitter изображение со статистикой смертельных преступлений в США. Согласно этому изображению, 81 % белых жертв убийств были убиты афроамериканцами. Официальная статистика ФБР показывает диаметрально противоположную картину: эта цифра составляет всего 15 %. Это больше, чем неточность, даже больше, чем ошибка: это полное искажение фактов, направленное на разжигание расовых страхов и подпитку ксенофобских настроений 14 . И это было только начало.

Дональд Трамп у власти

Предвыборная кампания оказалась лишь прелюдией к тому, чем станет первый срок Дональда Трампа. В феврале 2024 года PolitiFact достиг символической отметки в тысячу проверенных утверждений. Вердикт остается обвинительным: 76 % из них считаются в значительной степени ошибочными, полностью ложными или откровенно лживыми. Ни один другой американский политик даже близко не приблизился к такому уровню нечестности. Газета Washington Post, со своей стороны, приступила к исчерпывающему подсчету президентских неправд. По итогам четырех лет пребывания у власти газета насчитала более тридцати тысяч лживых и неточных заявлений — в среднем двадцать одно в день. Столкнувшись с таким потоком, газета говорит о «настоящей кампании дезинформации 15 ». Не менее суровы слова историка Эрика Альтермана. В книге «Lying in State: Why Presidents Lie – and Why Trump Is Worse» он делает однозначный вывод. Хотя почти все американские президенты лгали, они обычно делали это по конкретным причинам и, по крайней мере, испытывали некоторое смущение, когда их разоблачали. Трамп же является «патологическим лжецом, лгущим обо всем: о своей биографии, результатах выборов, своей политике, богатстве, своих изменах, даже о своих результатах в гольфе», и делает это, «не заботясь о том, что об этом может стать известно». 16