Именно в эту сферу интерпретации врывается Эрик Земмур, чтобы атаковать саму легитимность института. По его мнению, любое ограничение народного суверенитета было бы невыносимым. Народ должен иметь право принимать решения по любому закону. На первый взгляд, это предложение может показаться само собой разумеющимся. Как можно говорить о «демократии», если народ (demos) не может получить то, чего он хочет? Этот аргумент кажется очевидным. Однако он обманчив. Ведь без защиты со стороны Конституционного совета что помешает парламентскому большинству принимать дискриминационные законы? Ограничивать свободы оппонентов? Нарушать плюрализм и искажать предвыборную дискуссию? Ничто. Как мы уже видели, отсутствие каких-либо ограничений на волю народа — это не совершенная форма демократии, а ее отрицание. Это не власть, разделенная между всеми, а диктатура большинства над меньшинствами, подверженными произволу 78 . Вот почему юристы сходятся во мнении, что, несмотря на свои недостатки, Конституционный совет остается важнейшим гарантом прав и свобод 79 . Без верховенства закона нет демократии.
Риторика Эрика Земмура, тем не менее, будет иметь пагубные последствия. Вслед за ним многие политики правого и крайне правого толка все чаще и чаще открыто критикуют то, что они называют «правительством судей». Постепенно само понятие «правовое государство» приобретает негативную коннотацию 80 . Вплоть до достижения переломного момента.
Февраль 2023 года: правительство Элизабет Борн представляет новый закон об иммиграции. Текст основан на двух принципах: с одной стороны, облегчить выдворение иностранцев, находящихся в стране нелегально; с другой — позволить легализовать нелегальных работников, занятых в секторах с дефицитом рабочей силы. Жераль Дарменен, министр внутренних дел и философ в свободное время, резюмирует этот баланс формулой, в которой переплетаются тонкость и сложность: «быть добрым с добрыми и злым со злыми 81 ». В раздробленном парламенте, сформированном по итогам выборов 2022 года, где президентский блок « » больше не имеет абсолютного большинства, обсуждение обещает быть бурным. И оно будет таким, превосходящим все прогнозы. Республиканцы, единственные союзники, способные обеспечить принятие текста, почувствовали возможность: это слишком хороший шанс продемонстрировать свою твердость в вопросе иммиграции, где они теперь находятся в прямой конкуренции с Национальным собранием. Бруно Ретайо, председатель группы LR в Сенате, поднимает ставки.
По итогам парламентских переговоров окончательный компромисс уже мало чем напоминает первоначальный проект. Легализация исчезла, уступив место арсеналу мер , напрямую вдохновленных «национальным преимуществом», исторической концепцией Национального фронта. Республиканцы ликуют: они добились того, чего хотели, и укрепили свой имидж. Марин Ле Пен наслаждается: для нее это «идеологическая победа 82 ». Что касается президентского блока, то он утешается тем, что ему по крайней мере удалось провести свой закон. Обвинения в «либеральном отношении к иммиграции» должны ослабнуть. И неважно, что за это пришлось заплатить голосованием за меры, явно противоречащие основному закону: Конституционный совет позаботится о их доработке. Жераль Дарменен признается в этом с обескураживающей откровенностью: «Некоторые меры явно противоречат Конституции. Конституционный совет сделает свое дело 83 ».
Именно это и происходит: Совет цензурирует тридцать пять статей закона. Судьи не высказались по существу: они ограничились констатацией, что данные меры являются «кавалерами», то есть поправками, слишком далекими от первоначального текста, и которые, следовательно, в соответствии с Конституцией, должны были быть обсуждены в отдельном законе. Таким образом, они избавили себя от сложной дискуссии по поводу толкования основных прав и могли надеяться, что их решение будет хорошо принято. Но все было тщетно. Немедленно разразилась волна критики, вновь осуждающая «правительство судей».
Самая яростная атака исходит от Лорана Вокье, президента региона Овернь-Рона-Альпы и сильного человека правых. Конечно, он не является членом правительства и, как таковой, не должен фигурировать на этих страницах. Тем не менее, он играет важную роль в понимании происходящих здесь изменений: «Постепенно, в последние десятилетия в нашей стране произошел государственный переворот. В результате, , решения больше не принимают французы, 84 . Оксюморон поразителен. В трех словах, «государственный переворот в правовом государстве», Лоран Вокье удается обратить концепцию против самой себя. Правовое государство объединяется в чудовищную химеру с тем, с чем оно намерено бороться: произволом власти, авторитарным сдвигом, подрывом основных прав. Риторическая инверсия полная. Лоран Вокье не останавливается на этом. Он сопровождает свою семантическую атаку политическим предложением: позволить Национальной ассамблее обойти цензуру Конституционного совета путем голосования квалифицированным большинством 85 . За своей технической внешностью это предложение представляет собой прыжок в пустоту. Если оно будет принято, контроль конституционности станет простой формальностью, консультативным заключением , которое большинство сможет отклонить одним голосованием. Основные права больше не будут гарантированы. Меньшинства больше не будут защищены. Лишив Конституционный совет его сущности, это предложение приведет к отказу от верховенства закона. А значит, и от демократии.
2024-2025: кампания по дискредитации
На первый взгляд, кризис кажется преодоленным. Угрозы умолкли. Мудрецы с улицы Монпенсье возвращаются к спокойной работе. Политическая жизнь возобновляется. Однако под поверхностью позором, брошенным на Совет, остались следы. Из опоры Республики он превратился в объект партийных споров. Не пройдет много времени, прежде чем мы увидим последствия этого.
Июнь 2024 года: в ходе азартной игры, которая поразила даже его ближайших соратников, Эммануэль Макрон распускает Национальную ассамблею. Ставка оказалась проигрышной, новая палата более раздроблена, чем когда-либо, с тремя непримиримыми блоками, которые нейтрализуют друг друга. После месяцев переговоров Мишель Барнье назначается премьер-министром. Республиканцы входят в правительство. При распределении портфелей Бруно Ретайо получает главный приз: ему достается министерство внутренних дел. Человек, который несколько месяцев назад ругался на Конституционный совет, оказывается ответственным за гражданские свободы. Ирония горькая. Она становится еще более горькой, когда, едва заняв пост на площади Бово, новый министр заявляет: «Верховенство закона не является незыблемым и священным».
Это заявление прозвучало как удар свинцовой шарики по плиточному полу. Впервые министр Французской Республики относится к неизменности верховенства закона с осторожностью. Если оно больше не является незыблемым, значит, его можно нарушить. Если оно больше не является священным, значит, его можно осквернить. Дальнейшее продолжение речи окончательно снимает двусмысленность: «Это совокупность правил, иерархия норм, судебный контроль, разделение властей. Но источником верховенства закона является демократия, суверенный народ». Бруно Ретайо повторяет слово в слово позицию Эрика Земмура. От полемиста до министра она стала институционализированной.
Мишель Барнье пытается залатать брешь. Четыре дня спустя в своей речи по вопросам общей политики он вставляет следующую фразу: «Жесткость уголовной политики, которой требуют французы, неотделима от уважения верховенства закона, которому я лично глубоко и бесконечно привержен 86 . » На скамье министров Бруно Ретайо молча слушал, сохраняя невозмутимое выражение лица. Переориентация была явной. Но она не возымела никакого эффекта. Несколько недель спустя Мишель Барнье был отстранен от должности по решению Ассамблеи. Бруно Ретайо сохранил свой пост в новом правительстве. Его подрывная деятельность продолжалась. Продолжая критиковать верховенство закона, он теперь заявляет о своем желании сломать «невозможность», которая, по его мнению, разрушает нашу демократическую жизнь, мешая правительству управлять 87 . За этим позорным неологизмом скрывается верховенство закона , которое продолжает подвергаться нападкам и теперь сводится к чистому концепту-пугалу 88 .
Остается, наконец, продемонстрировать, в какой степени эти атаки на верховенство закона не являются лишь пустой демагогической риторикой, которая, каким бы трансгрессивным ни было ее содержание, не представляет реальной угрозы для прав и свобод. Увы, многочисленные заявления министра внутренних дел свидетельствуют о его твердом намерении поставить их под сомнение. Такое развитие событий выходит далеко за рамки этой книги, поэтому ограничимся одним примером. 17 июня 2025 года министр внутренних дел отвечает на вопрос о своем лозунге «Франция честных людей». Он спокойно заявляет: «Честные люди — это те, кто верит в труд, усилия, заслуги. Те, кто ничего не ломают, не участвуют в демонстрациях, платят налоги, воспитывают своих детей, соблюдают правила 89 .» Честные люди — это те, кто «не участвуют в демонстрациях»: нет нужды разъяснять, что речь идет о прямом и явном оспаривании одного из основных прав, признанных Конституцией.
Конечно, можно возразить, что на этот раз президентство Макрона не имеет к этому никакого отношения! Бруно Ретайо не является сторонником Макрона: он принадлежит к той правой партии, которая сначала выступала против макронизма, а затем присоединилась к нему. Если он и оказал в центре власти, то только благодаря парламентской арифметике, а не лояльности. Этот аргумент был бы приемлем, если бы не два неудобных факта.
Первый факт: именно правительство Элизабет Борн приняло сознательное решение пропустить закон об иммиграции, наполненный неконституционными положениями. Поставив Совет в положение, когда ему пришлось взять на себя роль злодея, как простую переменную в своих политических расчетах, исполнительная власть сама зажгла фитиль. Его не может удивлять последовавший взрыв: массированная кампания по делегитимизации стражей Конституции.
Второй факт: именно Франсуа Байру, исторический соратник Эммануэля Макрона, решил оставить Бруно Ретайо в своем правительстве, а затем укрепить его позиции, несмотря на его многочисленные выпады. Теперь ответственность за то, что человек, занимающий высший пост в государстве, может сегодня позволить себе нападать на саму суть демократии, лежит на президенте Республики и премьер-министре.
Наконец, необходимо остановиться на риторической динамике, которая постепенно позволила этим нападкам процветать. Раньше верховенство закона было настолько прочно укоренившимся понятием, что ни один политик не рискнул бы его подвергать сомнению, опасаясь позора. Потребовалось, чтобы один медийный диссидент рискнул подвергнуться анафеме, чтобы это понятие обрело свои первые негативные коннотации. Оппозиция смогла осторожно воспользоваться этим, сначала с помощью робких перифраз («правительство судей»), а затем и загадочных оксюморонов («государственный переворот верховенства закона»). До тех пор, пока один из главных министров Республики не позволил себе открыто осудить этот термин, который теперь насыщен отталкивающими образами и сопровождается собственным страшилищем.
За нападками на верховенство закона скрывается, как мы видим, классический, почти карикатурный случай расширения окна Овертона 90 . Долгое время это слово было немыслимым. С Эриком Земмуром оно остается радикальным, конечно, но становится произносимым. Проникая в оппозицию, оно кажется все более общепринятым. Проникнув в сферу правительства, оно теперь стало институциональным. Так это слово постепенно лишилось своего содержания и обернулось против самого себя. Вчера воспринимаемое как одна из двух опор демократии, сегодня верховенство закона представляется ее обузой. За коррупцией этого понятия скрывается механизм постправды.
Вывод: права под угрозой?
К сожалению, этот обзор остается неполным. Тем не менее, изложенного здесь достаточно, чтобы выделить две важные тенденции президентства Макрона: одну политическую, другую риторическую.
В политическом плане мы можем только сделать вывод о беспрецедентном ухудшении ситуации с правами и свободами во Франции за последние восемь лет. При президенте Эммануэле Макроне были серьезно и порой жестоко атакованы важнейшие основы верховенства закона, в первую очередь свобода проведения демонстраций. Международное сравнение не утешает нас. Конечно, нарушения, имевшие место во Франции, по своей интенсивности уступают тем, которые произошли в Бразилии при Болсонару или, тем более, в Соединенных Штатах после возвращения Дональда Трампа ( ). Но они носят одинаковый характер. Здесь тоже противостоящие силы были систематически атакованы (протесты), заблокированы (пресса) или дискредитированы (университеты). Еще более тревожно то, что исследуемый период завершился явным подрывом верховенства закона, которое теперь открыто оспаривается из самого сердца правительства. Кто может предсказать, как будет выглядеть будущее в таких условиях? Наконец, и что наиболее важно, эти сходства выявляют серьезную тенденцию: в странах, где лидеры переходят к постправде, права и свободы в конечном итоге подвергаются натиску со стороны власти. И это не случайно.
Именно потому, что французский случай показывает, что на риторическом уровне эти беспрецедентные посягательства стали возможными только благодаря дискурсу, позволяющему прямо в глаза отрицать реальность, которая, однако, видна всем. «Мы защищаем демонстрации», когда все ассоциации свидетельствуют о препятствиях для права на демонстрации. «Мы защищаем свободу прессы», когда все редакции заявляют о нарушениях права на информацию. «Мы гарантируем основные свободы», когда все адвокаты сетуют на законы, ограничивающие свободу. «Полицейского насилия не существует», когда вся Франция видела лица без глаз, оторванные руки, безудержную жестокость . Эти заявления не являются отрицанием, а стратегией. Именно неустанное повторение этих фраз позволило пройти злоупотреблениям. Когда язык не соответствует реальности, становится возможным невыразимое. Нападать на свободы, клянясь их защищать. Ограничивать права, притворяясь, что их укрепляет. Коррумпировать само понятие «правового государства», которое освистывают за то, что оно мешает, вместо того, чтобы прославлять за то, что оно защищает.