Есть все основания опасаться, что на местах полицейские, которые и без того часто, в том числе с применением силы, противодействуют съемке и видеозаписи своих действий в общественных местах, хотя это и является совершенно законным, будут чувствовать себя более чем когда-либо вправе препятствовать этому. С таким текстом СМИ могут отказаться от показа изображений бурных событий из-за страха стать объектом судебных преследований. А что произойдет, когда граждане будут снимать в прямом эфире столкновения во время демонстраций, жестокие задержания в рабочих кварталах? Будут ли они остановлены во имя предполагаемого намерения нанести ущерб 41 ?
Редакции выступили с беспрецедентным заявлением, которое преодолело все редакционные разногласия: текст подписали L’Humanité, Le Figaro, Le Monde, Libération, BFMTV, AFP, France Inter и RTL. Административные власти мобилизуются с той же энергией. Омбудсмен по правам человека напоминает, что «свободная съемка и распространение изображений полицейских и военнослужащих жандармерии при исполнении служебных обязанностей является необходимым условием для информирования». Национальная консультативная комиссия по правам человека соглашается: «В демократическом обществе применение силы не должно быть постыдным или скрытым, а должно быть прозрачным и поддающимся контролю». Национальный совет адвокатов прямо призывает парламентариев «не голосовать за закон, который ущемляет индивидуальные свободы и основные права» ( ). В свою очередь, международные власти бьют тревогу. Комиссары по правам человека ООН упоминают риск «безнаказанности за действия, противоречащие правам человека» ( ). Комиссар по правам человека Совета Европы рекомендует просто «отменить статью 24», чтобы сделать закон «совместимым с соблюдением основных прав» ( 42 ).
Неудивительно, что правительство отвечает, смешивая необходимость защиты сил правопорядка и апелляцию к эмоциям: «Больше не будет возможности преследовать их и выставлять их жизнь на посмешище, ведь эти полицейские и жандармы имеют только одно убеждение: служить Республике 43 . Но в этот раз вновь возникает риторика инверсии, заключающаяся в утверждении, что этот закон на самом деле направлен на... сохранение индивидуальных свобод. Жераль Дарманин утверждает, что «защита полицейских и защита свободы прессы не конкурируют друг с другом, а дополняют друг друга, одна не может победить без другой 44 ». Кристоф Кастанер, его предшественник на посту министра внутренних дел, добавляет: «Речь идет о подтверждении двойного абсолютного обязательства: поддержки сил безопасности и борьбы, ведущейся здесь шаг за шагом, за свободу слова, в частности, журналистов 45 .» Несколько дней спустя он настаивает и подтверждает: «Эта защита свобод лежит в основе нашего ДНК. Мы будем и впредь заявлять о своей готовности защищать как силы правопорядка, так и свободу слова 46 .» Премьер-министр Жан Кастекс завершает эту головокружительную конструкцию: «Статьи 21 и 24 служат не только для защиты наших полицейских, но и для защиты демонстрантов 47 .»
Этот аргумент граничит с абсурдом. Статья 24 вызывает опасения именно тем, что демонстранты могут подвергаться жестокому обращению со стороны сил правопорядка, и никто не сможет это засвидетельствовать. Как такая мера может каким-либо образом защитить их? Если все заинтересованные организации обеспокоены мерой, которая может ущемить свободу прессы, каким образом она может защитить эту свободу? Антикатастаза здесь достигает своего апогея: в речах министров цензура превратилась в свободу.
Развязка этой истории напоминает дежавю. Рассмотрев закон «о глобальной безопасности», Конституционный совет отменяет все положения, введенные статьей 24, которая к тому времени стала статьей 52. Параллельно с этим Государственный совет объявляет незаконными положения «национального плана поддержания правопорядка», запрещающие журналистам освещать столкновения. Две высшие судебные инстанции Франции вынесли окончательное решение: эти меры, представленные правительством как гарантия свобод, были несомненно свободоубийственными.
И в этом случае вредные попытки были сдержаны, и мы можем только радоваться этому. Но этот благотворный всплеск не может скрыть главное: сознательную попытку властей посягнуть на сами основы правового государства. И вновь эти нападки стали возможными только благодаря магии постправды. Открытое посягательство на свободу прессы удалось замаскировать под защиту свободы слова, несмотря на яростное сопротивление самих журналистов. Таково печальное состояние нашего времени ( ). Когда, несмотря на самые вопиющие факты, в речах можно говорить что угодно, не нужно долго ждать, пока в действиях позволят себе все.
Слабые сигналы
Две ситуации, которые мы только что проанализировали, представляют собой крайние случаи: законы, продвигаемые исполнительной властью, в конечном итоге цензурируются Конституционным советом как ущемляющие основные свободы. Но помимо этих зрелищных эпизодов, президентство Макрона также было отмечено более слабыми сигналами: нереализованными положениями, отказами от наступления, ограниченными посягательствами. Эти попытки, какими бы незавершенными они ни были, тем не менее свидетельствуют о явно враждебных намерениях по отношению к гражданским свободам. Еще более значимо то, что они систематически были направлены против трех институтов, лежащих в основе правового государства.
Наиболее сильные удары были нанесены по университетам. В июле 2020 года правительство представило закон о программировании научных исследований (LPR), который кардинально изменил как финансирование академических проектов, так и карьерный рост ученых. Эти меры вызвали тогда широкий протест среди преподавателей-исследователей и до сих пор остаются предметом острой критики 48 . Но больше всего возмущения вызвали две поправки, внесенные в Сенат с одобрения правительства. Первая вводит новое уголовное преступление, за которое теперь предусмотрено тюремное заключение за любую оккупацию кампуса «с целью нарушения спокойствия или порядка в учебном заведении». Это положение положит конец автономии в управлении общественным порядком в университетах — принципу, почти столь же старому, как и само учреждение. Более того, его формулировка настолько расплывчата, что можно опасаться, что она может быть использована против любой мобилизации студентов или даже преподавателей 49 .
Вторая поправка гласит, что «академические свободы осуществляются с уважением к ценностям Республики». Это положение, на первый взгляд безобидное, было немедленно осуждено практически всем академическим сообществом, в частности Конференцией ректоров университетов и тридцатью четырьмя научными обществами, которые совместно выразили тревогу по поводу серьезной угрозы свободе научных исследований и преподавания 50 . «Ценности Республики», хотя и постоянно упоминаются в политических речах, на самом деле нигде четко не определены законом. Эта формулировка, в силу своей двусмысленности, открывает путь для атак на целые области научных исследований, например, на работы по гендерной тематике или деколониальные исследования , которые постоянно подвергаются нападкам в консервативной прессе. Кроме того, поправка появилась именно в тот момент, когда министр национального образования Жан-Мишель Бланке раскритиковал «исламо-левизну, которая разъедает университет», что побудило группу исследователей назвать эту атмосферу «охотой на ведьм». 51
В конечном итоге ни одна из этих двух поправок не прошла законодательный процесс. «Преступление оккупации» наткнулось на препятствие в Конституционном совете, который, не высказываясь по существу, отклонил его как «законодательный кавалер» — меру, не имеющую отношения к первоначальному тексту. Что касается положения, ссылающегося на «ценности Республики», то парламентарии в конце концов прислушались к опасениям академического сообщества и согласились переписать его в последний момент 52 . Тем не менее, в течение нескольких месяцев французское правительство действительно отстаивало предложения, явно ущемляющие академические и студенческие свободы.
Неправительственные организации также не остались в стороне. Хотя наступление не достигло такого масштаба, как в США или Бразилии, несколько ассоциаций все же подверглись целенаправленным атакам. Экологическое объединение Les Soulèvements de la Terre, обвиненное в «подстрекательстве к насилию», было распущено министром внутренних дел Жеральдом Дарманеном в июне 2023 года. Для отмены этого решения потребовалось вмешательство Государственного совета, поскольку административный судья не преминул напомнить, что мера по роспуску «серьезно ущемляет свободу ассоциаций» и должна быть строго обоснована 53 . Аналогичная судьба постигла антикоррупционную ассоциацию Anticor. В декабре 2023 года правительство отказалось продлить ее лицензию, сославшись на «сомнения в ее бескорыстном и независимом характере». За этим последовала многомесячная борьба, в ходе которой административный суд Парижа вынес два постановления, перед которыми исполнительная власть в конце концов уступила: в сентябре 2024 года Anticor наконец-то восстановила свою правоспособность выступать в качестве гражданской стороны 54 . Конечно, речь идет, опять же, только о двух отдельных решениях, по которым власть была вынуждена капитулировать. Но выбор целей — борьба за экологию, борьба с коррупцией — тем не менее странным образом перекликается с навязчивыми идеями Дональда Трампа и Жаира Болсонару.
Наконец, президентство Макрона также пыталось ввести беспрецедентный контроль Элизея над журналистами, ответственными за документирование действий главы государства. В феврале 2018 года президентский дворец объявил о переносе своего исторического пресс-центра, открытого в 1984 году и выходящего на парадный двор, в , пристройку, расположенную в стороне от центра. Журналисты усмотрели в этом желание держать их на расстоянии и осудили эту операцию как «блокировку 55 ». Перед лицом общественного резонанса президентство в конце концов отступило. Однако Ассоциация президентской прессы и в дальнейшем продолжала документировать случаи ущемления свободы информации, в частности многочисленные официальные поездки, организованные с исключением журналистов — практику, которую Le Monde назвал «немыслимой в других крупных демократиях 56 ».
Здесь были приведены лишь некоторые примеры. Тем не менее, их достаточно, чтобы зафиксировать тревожное сходство. Университеты, пресса, гражданское общество: удары, нанесенные президентством Макрона, хотя и более сдержанные и увенчавшиеся неудачей, были направлены против тех же институтов, что и удары властей Трампа и Болсонару. Во Франции также был атакован верховенство закона.
Репрессивные практики
Хотя судебная власть сумела положить конец попыткам ограничить свободу, предпринятым в ходе президентства Макрона, нельзя не отметить, что во многих местах дамба прорвалась. Было принято множество законов, которые, наслаиваясь друг на друга, теперь образуют плотную сеть вокруг прав и свобод. Их наложение создает картину, в которой исключительные меры становятся правилом, жестокость становится нормой, а верховенство закона отступает по мере эрозии защитных механизмов.
Законы о безопасности
В 2015 году Франция подверглась серии смертоносных терактов, в ответ на которые на всей территории страны был введен режим чрезвычайного положения. Два года спустя, когда Эммануэль Макрон вступил в должность президента, этот режим чрезвычайного положения все еще действовал, ставя его перед политическим дилеммой. Сохранение чрезвычайного положения означало согласие с тем, что меры, по определению временные, станут постоянными. Но его отмена означала бы обвинения в «попустительстве» терроризму. Чтобы выйти из этого тупика, глава государства прибегает к своей излюбленной формуле: «одновременно». Он, конечно, отменяет чрезвычайное положение, но одновременно переносит его основные положения в общее право посредством закона «О внутренней безопасности и борьбе с терроризмом» (SILT).
С тактической точки зрения это мастерский ход: президент выходит из чрезвычайной ситуации, но при этом его нельзя обвинить в том, что он лишил Республику средств защиты от террористической угрозы. В сущности же дело обстоит совсем иначе. Меры, задуманные как временное ограничение индивидуальных прав, надолго вошли в наш правовой арсенал. Исключение стало нормой, временное превратилось в окончательное. Конечно, Эммануэль Макрон не первый, кто поддался такой склонности. Тем не менее, с точки зрения общественных свобод это остается прискорбным 57 .
Этот закон также вызвал немедленную реакцию. Национальная консультативная комиссия по правам человека сожалеет, что он «узаконивает опасную банализацию мер чрезвычайного положения». По мнению Совета Парижской коллегии адвокатов, этот закон «знаменует собой новый этап в ущемлении общественных и индивидуальных свобод, которые лежат в основе нашего правового государства». Два специальных докладчика ООН выражают обеспокоенность тем, что «предоставленные властям полномочия могут быть использованы произвольно». В самой Национальной ассамблее комиссия по мониторингу чрезвычайного положения неоднократно заявляла, что «меры, принятые в связи с этой чрезвычайной ситуацией, больше не имеют большого смысла, поскольку классическая юстиция и спецслужбы взяли на себя борьбу с терроризмом». 58
Будущее покажет, что эти опасения были не беспочвенными. В отчете Amnesty International быстро появилось предупреждение о назначении Министерством внутренних дел домашнего ареста на основании закона SILT. В соответствии с этой мерой, человек теперь может быть ограничен в передвижении, подвергнут строгому комендантскому часу и обязан ежедневно отмечаться в полицейском участке. По данным НПО, эти административные решения, принятые без какого-либо судебного разбирательства, могут продлеваться более чем на год, при этом затронутые лица не имеют реальных средств для их обжалования и даже не знают, в чем именно их обвиняют. Вывод отчета звучит как приговор: