Использование термина «универсальный доход» не является простым оплошностью. Напротив, оно является частью риторического проекта, который необходимо оценить во всей его полноте: захватить четко определенное понятие, наполненное ожиданиями и надеждами миллионов избирателей, и заменить его предложением, которое не имеет к нему никакого отношения. Последствия выходят за рамки простой семантической путаницы. С точки зрения истинных сторонников универсального дохода, как можно продолжать продвигать эту идею, если президент может похвастаться тем, что уже ввел ее в действие? Как убедить в ее актуальности и достоверности, когда часть электората может поверить, что она уже реализована? Стратегия Эммануэля Макрона ясна: захватить подрывную концепцию, чтобы лишить ее содержания и таким образом надолго нейтрализовать ее преобразующий потенциал. Преднамеренность этого шага подтверждается на пресс-конференции. Президент обращается к присутствующим журналистам с необычной просьбой: «Я хочу, чтобы мы смогли создать этот универсальный доход от трудовой деятельности. Я прошу вас об одной услуге: не называйте его RUA». Почему он так настаивает на том, чтобы его предложение не сводилось к аббревиатуре, как не для того, чтобы слова «универсальный доход» повторялись до тошноты, пока они не утвердятся в своем новом значении? С точки зрения публичной дискуссии, этот ход явно был пагубным: концепция, которая лежала в основе всей кампании, внезапно изменила свое значение. Для ее первоначальных сторонников она стала ядом.

Воскрешение «CNR»

Подрыв значения слов не ограничился политическими символами или экономическими концепциями: он даже проник в область исторических ссылок. 8 сентября 2022 года, через несколько месяцев после парламентских выборов, лишивших его абсолютного большинства, президент Республики с большой помпой объявляет о создании «Национального совета по переустройству». Это новое учреждение, объединяющее политиков, руководителей общественных организаций, руководителей предприятий, профсоюзных деятелей и граждан, выбранных по жребию, должно воплощать «новый метод управления», обещанный во время кампании. Сказать, что эта инициатива не вызывает энтузиазма, было бы преуменьшением. Никто не может отличить значение этого очередного дискуссионного форума от всех уже существующих — в первую очередь Экономического, социального и экологического совета и даже, проще говоря, парламента.

Прежде всего, обещание внедрить «новый метод» начинает звучать как заезженная пластинка. Уже во время предвыборной кампании 2017 года Эммануэль Макрон заявлял о своем желании «заниматься политикой по-другому». Но только после кризиса «желтых жилетов» он наконец приступил к делу, объявив о своем намерении «заложить основу нашего нового договора с нацией» (10 декабря 2018 года). Несколько месяцев «большой национальной дискуссии» — еще одной арены обсуждения — похоже, укрепили его в этом намерении, поскольку по итогам этого опыта он призвал «более решительно изменить метод» (25 апреля 2019 года). Эпидемия Covid вызвала новое озарение: «Давайте в этот момент выйдем за рамки устоявшихся представлений , идеологий и переосмыслим себя» (13 апреля 2020 г.). Однако несколько месяцев спустя новый метод, похоже, все еще находится в стадии разработки: «Это значит изменить путь, больше сотрудничать, больше использовать социальный диалог» (14 июля 2020 г.). Два года спустя, во время кампании за переизбрание, все были потрясены: Эммануэль Макрон пообещал «новый демократический метод» (17 марта 2022 г.). Обязательство «управлять по-другому» было повторено после парламентских выборов (22 июня 2022 г.) и привело к созданию Национального совета по переустройству. Который, по сути, ничего не перестроил: несколько месяцев спустя, после того как он протащил свою пенсионную реформу, глава государства заверил, что хочет «возобновить» свой «новый метод» (22 марта 2023 года). После шести лет, в течение которых он воплощал постоянно обновляемое обещание перемен, «политик иначе» так и не вышел за пределы области заклинаний 52 .

Эта ретроспектива сама по себе является поводом для смущения главы государства. Она показывает, если это еще было необходимо, пустоту речей, обещающих новый мир, но при этом дорожащих статус-кво, и объясняет, почему объявление о создании «Национального совета по переустройству» не вызвало ни малейшего политического энтузиазма. Однако главное происходит не на институциональном уровне, а на семантическом. Потому что, в отличие от «универсального дохода от трудовой деятельности», здесь президент и министры поспешно называют этот проект его аббревиатурой: CNR. Три буквы, наполненные историей: до сих пор они однозначно относились к «Национальному совету сопротивления», учреждению, которое координировало различные движения сопротивления немецкой оккупации. Эта симметрия далеко не случайна и совершенно явно прослеживается в речи Эммануэля Макрона, который заходит так далеко, что утверждает, что мы живем «в период, сравнимый» со Второй мировой войной 53 . Она также носит высоко стратегический характер.

Национальный совет сопротивления, действительно, играл не только военную роль. Он также разработал политическую программу под названием «Счастливые дни», которая вдохновила великие социальные законы Освобождения, в частности создание системы социального обеспечения, статуса государственной службы и, косвенно, несколько лет спустя, страхования по безработице. Наследием НСО являются именно те права, которые президентство Макрона постоянно стремилось «реформировать» — классический эвфемизм, означающий «поставить под сомнение». Реформа пенсионной системы, сорванная в 2020 году, а затем принятая в 2023 году, наложила на работников обязанность платить взносы в течение двух дополнительных лет. Железнодорожная реформа 2018 года положила конец статусу железнодорожника, унаследованному непосредственно от Второй мировой войны. Реформа государственной службы, несколько раз предлагавшаяся и отвергавшаяся, предусматривала изменение статуса государственных служащих с целью упрощения процедуры их увольнения. Что касается четырех — четырех! — реформ системы страхования по безработице, то все они были не в пользу работников.

Давайте поймем правильно: не нам решать, были ли эти реформы необходимыми или лишними, взвешенными или чрезмерными, своевременными или разрушительными. Эти вопросы относятся к сфере политики. Но ссылаться на Национальный совет сопротивления и в то же время систематически наносить ущерб его наследию с риторической точки зрения можно квалифицировать только как нелояльность. Из четкого и однозначного исторического ориентира НСО становится неоднозначным символом, разделенным между институтом, который вдохновил социальные завоевания, и президентством, которое их подорвало. Пресс-секретарь правительства Оливье Веран в заявлении, которое трудно сказать, руководствуется ли оно скорее блеском или наивностью, даже осмеливается явно высказать эту стратегию. Касательно одного из многочисленных ужесточений правил страхования по безработице он невинно заявляет: «Логика, лежащая в основе реформы, которую мы предлагаем сегодня, — это дух Национального совета сопротивления 54 .» На этот раз мы дошли до сути: разрушить наследие Национального совета сопротивления — значит продолжить дело Национального совета сопротивления.

Искусство обезоруживать противников

В заключение этого раздела давайте признаем: эти три попытки подрыва в конечном итоге имели лишь ограниченное влияние. Никто не воспринял всерьез «революцию» Эммануэля Макрона; «универсальный доход от трудовой деятельности» так и не был введен; «Национальный совет переустройства» канул в лету. Хотя эти три концепции и стали предметом попытки переосмысления со стороны президентства Макрона, следует признать, что она провалилась, и их по-прежнему можно спокойно использовать. Тем не менее, были неоднократные попытки исказить их смысл; это был постоянный и последовательный проект, направленный на то, чтобы лишить противников их собственных риторических орудий. Кроме того, эти слова были выбраны не случайно. Национальный совет сопротивления олицетворяет наследие великих социальных завоеваний, которые президентство Макрона постоянно ставит под сомнение. Универсальный доход отсылает к совершенно иному проекту общества, в котором существование людей больше не будет зависеть от их труда. Что касается революции, то она олицетворяет идею о том, что радикальные изменения все еще возможны. Другими словами, эти три концепции имеют общее то, что они непосредственно угрожают вымыслу, на котором в основном основан любой консервативный проект: идее о том, что альтернативы нет, что политика правительства «прагматична», а все другие «утопичны».

За этими тремя попытками подделки просматривается методичное стремление заблокировать публичную дискуссию, конфискуя даже слова, которые позволяют думать иначе. Философ Мириам Рево д'Аллон уже отмечала эту склонность макронистского дискурса к использованию понятий, «искажая их смысл», как, например, слово «автономия», которое президент Республики использует многократно, но в противоречии с философией Просвещения, на которую он, тем не менее, ссылается 55 . Что касается историка Пьера Розанваллона, то он уже давно беспокоится о «ворах слов», которые ставят под угрозу понятность демократической дискуссии 56 . В его произведениях это выражение сохраняло метафорический смысл. Президентство Эммануэля Макрона превратило его в политическую реальность.

Вывод: разрозненная дискуссия?

Политическая коммуникация не скупится на пагубные стратегии. Постоянное обращение к здравому смыслу использует очевидные факты для дискредитации результатов академических исследований. Умножение мобилизующих концепций лишает дискурсы их сути, чтобы вынудить к консенсусу. Использование пугающих концепций подавляет противников под тяжестью слов, лишенных определения, но наполненных осуждением. Подрыв концепций лишае , вплоть до смысла слов. Банальность лжи подрывает саму возможность установления общей реальности и окончательно переводит нас в эпоху постправды.

Конечно, эти методы не были изобретены в последние годы. Кроме того, они не являются монополией какой-либо политической партии, и оппозиционные группы далеко не безупречны. Но слова правительства не имеют себе равных. Они звучат со всей мощью государства. Они несут в себе решения, принятые от имени народа. Если и должна остаться только одна политическая сила, которая по-прежнему стремится навязать себе этику аргументации, то это должна быть та, которая осуществляет власть. Во Франции президентство Макрона, напротив, сделало эти уловки способом коммуникации. Перед нами не просто правительство, которое позволило себе использовать язык уклончивости, языковые элементы или технократию. Это методическая атака на сами основы нашего демократического дискурса, чьи наиболее важные принципы сегодня подвергаются нападкам со стороны тех, кто должен был бы быть их хранителями. Как можно говорить о прозрачности публичного обсуждения, когда политический дискурс призван скорее затуманивать, чем прояснять? Как можно верить в ответственность правительства, когда обещания формулируются так, чтобы оставаться неуловимыми в , решения представляются двусмысленно, итоги маскируются ложью, а вся коммуникация сводится к уклончивости?

Однако эти руины являются также нашей тюрьмой. Пустые лозунги, извращенные концепции, бесстыдные ложь остаются материалом, на основе которого мы вынуждены формировать свое мнение, прежде чем опустить бюллетень в урну. Хуже того, эта бесформенная грязь, в которую превратился политический дискурс, проникает в наш повседневный язык, структурирует наши дискуссии, питает наши разногласия. Мы обсуждаем между собой предложения, лишенные всякой сути. Мы разговариваем словами, лишенными определения, но на которых все же удается основать наши споры. Политические деятели не довольствуются тем, что ничего не говорят: они умудряются заставить нас говорить об этом.

Давайте помнить: «если выборы означают выбор, то хороший выбор может быть только осознанным». Когда политическая риторика направлена на обман, а заявления правительства — на уход от ответственности, что остается от нашего гражданского выбора? Если у нас больше нет общих основ, на которых мы могли бы основывать свое суждение, можно ли еще претендовать на свободное голосование? Эпоха постправды не просто подвергла нашу публичную дискуссию жестокому обращению: она ее разрушила. Вот что является главной характеристикой логократии: правительство, которое использует официальные заявления, чтобы навязать свои слова против реальности. В таком обществе, где политика становится искусством не делать то, что говорится, и не говорить о том, что делается, что может остаться от демократического идеала?

Глава 5

.

Государство против прав

Как бы ценна ни была публичная дискуссия, она сама по себе не исчерпывает демократический идеал. Даже если власть имущие поддаются соблазну лжи и нелояльности, сердце нашего режима продолжает биться: народный суверенитет и верховенство закона. До тех пор, пока уважаются основные права и граждане сохраняют возможность выбирать своих лидеров в ходе свободных и плюралистических выборов, мы можем успокаивать себя: мы живем в демократии. Несомненно, это несовершенная демократия, безусловно, неудовлетворительная, возможно, подверженная разрушению в своих основах. Но все же это демократия.

Только вот мы уже не находимся на этом этапе. Потому что, подрывая качество публичной дискуссии, эпоха постправды также взорвала замок, который защищал самое главное. Два столпа демократии, верховенство закона и народный суверенитет, держатся только при одном условии: граждане могут по-прежнему проявлять бдительность, следить за честностью институтов, проверять, что никакие злонамеренные намерения не приводят к их коррупции. Однако когда политические заявления начинают свободно витать в эфире дезинформации, когда они постепенно отрываются от реальности, они перестают быть , то есть не подлежат отчетности. Когда власть больше не обязана делать то, что она говорит, и, что еще более важно, говорить о том, что она делает, можно опасаться любых злоупотреблений. Немыслимое становится возможным, и при этом невыразимое не нужно произносить вслух. Увы, в странах, где власть переходит в постправду, происходит именно такой сдвиг. Именно это нам и нужно сейчас рассмотреть, начиная с первого демократического принципа: верховенства закона.