Угроза «децивилизации»

Эти два примера не являются единичными. Помимо «исламо-левизны» и «вокизма», президентство Макрона способствовало формированию наших повседневных дискуссий вокруг большого количества слов, лишенных строгости, а то и смысла. И эта динамика восходит к самому главе государства. 24 мая 2023 года, когда Франция была потрясена несколькими особенно жестокими происшествиями, Эммануэль Макрон заявил на заседании Совета министров: «Необходимо провести глубокую работу, чтобы противостоять этому процессу децивилизации». » Это слово вызвало немедленную реакцию, и не без причины: речь идет об одном из ключевых понятий Рено Камю, теоретика «великого замещения», неоднократно осужденного за разжигание ненависти по признаку происхождения или религиозной принадлежности ( ), который сделал его названием одной из своих книг — «Децивилизация», вышедшей в 2011 году. Затем этот термин вошел в лексикон крайне правых, которые используют его для подкрепления стереотипов о молодежи из рабочих кварталов, часто имеющей иммигрантское происхождение, которую они представляют как менее «цивилизованную», чем «коренные французы». Сама Марин Ле Пен ликует: «Эммануэль Макрон в очередной раз подтвердил нашу правоту в том, что мы делаем 38 .»

Под градом критики Елисейский дворец сначала опроверг любые заимствования у крайне правых: «Президент не повторяет концепцию: это реальность 39 .» Это утверждение является двойным обманом. Во-первых, рост насилия не является само собой разумеющимся. Социологи Рене Зауберман и Филипп Роберт, специалисты по преступности, напротив, считают, что уровень насилия остается на исторически низком уровне: количество физических нападений в целом стабильно, а уровень убийств за тридцать лет снизился вдвое, несмотря на очень небольшой рост в 2023 году 40 . Правда, измерение преступности остается в социологии сложной задачей, и можно было бы привести другие цифры, отражающие более контрастную реальность. Тем не менее, категоричное утверждение о том, что рост насилия является «реальностью», в лучшем случае вызывает сомнения, а в худшем — является ошибочным. Тем более что даже если бы насилие действительно значительно увеличилось (а это не так), то все равно оставался бы большой разрыв, прежде чем его можно было бы назвать «процессом децивилизации». Переход от фактического наблюдения к теоретическому концепту предполагает, в действительности, согласие на строгий подход: необходимо быть в состоянии показать, что факты, на которые вы опираетесь, не являются единичными случаями, представить точное определение концепции, которую вы намереваетесь применить к ним, а затем продемонстрировать, что она действительно отражает ситуацию наиболее адекватным образом. Стоит ли уточнять, что ни Эммануэль Макрон, ни Елисейский дворец не потрудились выполнить хотя бы один из этих шагов?

Под давлением критики правительственный спикер Оливье Веран пытается сделать шаг в сторону: «Слово «децивилизация» было использовано еврейским социологом Норбертом Элиасом, который описывал влияние подъема нацизма на наши общества. Это не является прерогативой Рено Камуса или крайне правых 41 !» На первый взгляд, это утверждение совершенно верно. Норберт Элиас действительно использовал термин «децивилизация» в двух своих основных работах: «О процессе цивилизации» (1939) и, прежде всего, «Немцы» (1990). Однако Эммануэль Макрон, похоже, дает ему очень личное толкование, до такой степени, что многие специалисты по Норберту Элиасу высказываются о том, насколько слова главы государства противоречат мыслям автора. По словам Норберта Элиаса, тот факт, что кровавые драмы и жестокие преступления вызывают все большее осуждение, хотя их количество не увеличивается значительно, как раз и является признаком того, что мы находимся в процессе прогресса цивилизации. Именно потому, что насилие все лучше контролируется людьми, его спонтанное и безудержное проявление — например, в случае трагедий, упомянутых Эммануэлем Макроном — выглядит все более шокирующим 42 . Напротив, в трудах Норберта Элиаса концепция «децивилизации» используется прежде всего для характеристики насилия со стороны государства и, в более общем плане, со стороны правящих групп. Когда способность людей ставить себя на место другого снижается, когда они выходят из «круга взаимной идентификации» и поддаются искушению дегуманизировать своих собратьев, тогда возникает риск драматического регресса цивилизационного процесса, ярким примером которого является варварство нацистского насилия. Ряд экспертов по философии Элиаса считают, что если сегодня говорить о процессе децивилизации, то его следует искать не в отдельных фактах:

Децивилизация затрагивает и явления, более близкие нам. Государство уходит из районов, перестает относиться ко всем своим гражданам одинаково и подвергает некоторые группы и всем средствам насилия, связанным с государственной монополией. Государство больше не является социальным, а обеспечивает безопасность в интересах доминирующих слоев 43 .

Используя этот термин в упрощенном виде, президент Республики вводит в дискуссию понятие, которое не только не имеет отношения к реальности, но и предаёт мысли автора, у которого оно было заимствовано, одновременно узаконивая риторический арсенал крайне правых. И глава государства не единственный, кто прибегает к таким упрощениям: Жераль Дарманен осуждает «одичание» и «беспорядок», Бруно Ретайо описывает Францию как страну, преданную на произвол «варварам» и находящуюся на пути к «мексиканизации»... На протяжении всего своего президентства Эммануэль Макрон и его министры насыщали публичное пространство эмоционально яркими словами, лишенными какого-либо фактического основания, а порой даже какого-либо определения. По мнению философа Сандры Ложье, такие отклонения приводят к опустошению самого смысла слов: вместо того, чтобы быть общим, он становится «совершенно произвольным, определяемым говорящим с высоты своей власти 44 ».

Таким образом, пугающие концепции способствуют формированию неясных, даже вводящих в заблуждение дискуссий, которые мешают понятности публичного обсуждения. Хуже того, они затем распространяются в обществе. Данные опросов, на которые мы опирались, даже если их следует интерпретировать с осторожностью, все же показывают, что по крайней мере часть граждан ухватилась за эти термины. За семейными ужинами, у кофе-машины, за завтраком или во время вечеринок с обильным употреблением алкоголя эти слова проникают в наши дискуссии, подпитывают наши споры, иногда вызывают конфликты, хотя они не только не соответствуют никакой задокументированной реальности, но и зачастую не имеют ни малейшего определения. Так мы буквально приходим к тому, что говорим, чтобы ничего не сказать. И публичная дискуссия постепенно погружается в пустоту.

Подрыв концепций

В арсенале политической коммуникации триангуляция уже много лет является одной из наиболее часто используемых стратегий. Популяризованная в 1990-х годах американским президентом Биллом Клинтоном, перенятая британским премьер-министром Тони Блэром, а затем использованная многими коммуникаторами по всему миру, она заключается в сознательном заимствовании части предложений, выдвинутых противником, что размывает оригинальность его программы и привлекательность его кандидатуры 45 . Эта стратегия не без влияния на ясность избирательной борьбы, поскольку она приводит к запутыванию политического предложения, стирая границы между различными противниками. Однако она не влияет на понятность публичной дискуссии, поскольку целостность различных предложений сохраняется, независимо от того, выдвигаются ли они их авторами или теми, кто их присваивает. Эммануэль Макрон, проповедник «одновременно», апостол «преодоления», виртуоз синтеза «и левых, и правых», который заявляет, что « » (взять на вооружение) хорошие идеи там, где они есть, — вероятно, является самым ярким воплощением триангуляции во французской политической дискуссии. Но он не остановился на этом, а наоборот: он продолжил этот путь вплоть до лексики. Речь идет не только о том, чтобы перенимать предложения, но и о том, чтобы заимствовать слова, изменяя их значение; не о том, чтобы использовать пустые концепции, а о том, чтобы утаивать слова, полные смысла, чтобы подменить их значение. Президент Республики таким образом начинает настоящую семантическую войну: он заимствует у своих противников их самые острые слова, чтобы, притупив их, обратить их против них.

Смелая «революция»

Эта кампания началась еще до его избрания с громкой публикации его книги-программы под дерзким названием «Революция». В то время эта инициатива вызывала улыбку: никто не мог себе представить, что Эммануэль Макрон, выпускник ЭНАР, министр экономики, бывший инвестиционный банкир, действительно может реализовать «революционный» проект в историческом смысле этого слова. Экономист Микаэль Лене, тщательно изучив редкие предложения, содержащиеся в книге, подтвердил то, что все подозревали: они «являются продолжением того, что делалось в течение трех предыдущих десятилетий 46 ». Еще более показательно, пожалуй, то, что на задней обложке книги, , которая обычно должна содержать краткое изложение ее содержания, размещена лишь полностраничная фотография кандидата. Подразумеваемый, но прозрачный посыл: единственное содержание «революции», обещанной Эммануэлем Макроном, – это он сам. Анализ выступлений главы государства после окончания кампании и победы на выборах подтверждает это первоначальное предположение. Лингвист Дамон Майаффре, изучив заявления кандидата Макрона, попытался с помощью алгоритмов определить характеристики, отличающие речь президента от речей его предшественников. Результат его анализа столь же удивителен, сколь и статистически достоверен: буква «р». Именно она, согласно использованным математическим моделям, лучше всего выделяет речи главы государства. Это открытие, на первый взгляд загадочное, становится понятным, если проанализировать облако соответствующих слов: «обновление, восстановление, переучреждение, переосмысление», а также «восстановить, возобновить, возобновить, вернуться, пересмотреть, перестроить, пересмотреть, воссоздать». Речь Эммануэля Макрона внезапно показывает себя такой, какая она есть: не поиск разрыва, а празднование продолжения, даже восхваление возвращения. Риторика не революции, а сохранения. И Деймон Майаффре делает вывод:

«С помощью магии языка Макрон демонстрирует черты новизны и действия с помощью глаголов движения, но гарантирует своим избирателям из правящих классов статус-кво или возврат к прошлому благодаря приставке -r, которой он украшает свои глаголы 47 ».

Это использование слова «революция» не является невинным. До сих пор редкие политические деятели, осмеливавшиеся заявлять о себе, были теми, кто призывал к глубокому пересмотру политических и социальных структур. Они готовы проповедовать радикальный разрыв, скорее на улицах, чем у избирательных урн, и готовы за это оказаться в стороне от политической дискуссии. Переняв это слово, но лишив его смысла, Эммануэль Макрон присваивает себе его силу воздействия, не платя за это никакой цены. Более того, он лишает подлинных революционеров того, что делало их уникальными, а значит, и сильными. Перенятый умеренным реформатором, даже консерватором, этот концепт становится банальным, теряет свою ценность и подрывную силу. Некоторые в то время осуждают нелояльность такого подхода. Другие подчеркивают, что он не совсем первый, кто пытается присвоить себе такое значение 48 . Будущее покажет, что это было ни случайностью, ни озарением, а систематическим методом.

Сюрприз «универсального дохода»

13 сентября 2018 года Эммануэль Макрон выступил в Музее человека с речью, которая должна была стать краеугольным камнем его первого пятилетнего срока: он представил свой «план по борьбе с бедностью». Речь ожидалась с нетерпением. Наблюдатели полагали, что знают ее основные положения. Однако в середине своего выступления президент удивляет всех: через два года будет введен «универсальный доход от трудовой деятельности». Аудитория ошеломлена. Универсальный доход? Но ведь это было ключевое предложение его соперника в 2017 году Бенуа Амона, которое, к тому же, сильно расходилось с политической линией главы государства. Сама суть универсального дохода заключается в том, чтобы ежемесячно выплачивать каждому гражданину до самой его смерти сумму денег, позволяющую ему обеспечить свое существование, без учета доходов и требований взамен 49 . Некоторые либеральные теоретики, правда, видят в этом инструмент, позволяющий начать демонтаж государства всеобщего благосостояния и государственных услуг, давая гражданам возможность обращаться к рынку для удовлетворения своих основных потребностей — здравоохранения, жилья, образования 50 … Но в контексте Франции конца 2010-х годов эта концепция по-прежнему глубоко отмечена влиянием социалистического кандидата и неортодоксальных экономистов, которые рассматривают ее прежде всего как инструмент перераспределения богатства. Появление этой концепции в лексиконе Эммануэля Макрона, чья доктрина основана на «ценности труда» и снижении налогов, стало настоящей сенсацией.

Однако удивление было недолгим. По мере того, как Эммануэль Макрон подробно излагал свое предложение, хитрость стала очевидной. Вместо «универсального дохода от трудовой деятельности» он просто предлагает объединить различные существующие социальные выплаты — RSA, APL, AAH... Конечно, эта идея может иметь свои преимущества: она упростила бы процедуры, улучшила бы понятность механизмов и, прежде всего, снизила бы уровень неиспользования — то есть количество людей, которые отказываются обращаться за помощью, на которую они имеют право. Тем не менее, ассоциации выражают свою обеспокоенность: это объединение может скрывать общее сокращение бюджета на социальные выплаты или даже введение новых условий. Но настоящая хитрость заключается в другом: каким бы уместным ни было это предложение, оно не имеет никакого отношения к универсальному доходу. На самом деле оно полностью соответствует совершенно другой идее, которая уже давно обсуждается в экономических кругах под названием «единовременное пособие». Социолог Винсент Линьон не ошибается: «Универсальный доход не актуален, в отличие от механизмов типа единовременного пособия, которые лежат в основе плана по борьбе с бедностью, объявленного 13 сентября 2018 года 51 .»