Но во время поездки в Голдфилд меня поразило еще кое-что. По радио прозвучало предупреждение об опасном качестве воздуха, загрязненном токсичными газами, вредными веществами и твердыми частицами, принесенными с другой стороны границы из Калифорнии. Дым был следствием пожара Caldor Fire, который в конце 2021 года уничтожил более 200 000 акров леса в Сьерра-Неваде. Глобальное потепление выжгло западную часть Соединенных Штатов, вызвав более десяти тысяч пожаров по всему региону только в том году. Сами пожары выбросили в атмосферу около 37 миллиардов метрических тонн углекислого газа, обещая будущее с непрекращающимися пожарами и наводнениями. Глядя в окно, я увидел густой туман, окутавший горный хребет Амаргоса, проходящий по восточной окраине Долины Смерти. Дым окрасил горы в приглушенные оттенки голубого и серого, которые плавно переходили в сине-серый цвет неба. Вдруг меня осенило: все произойдет одновременно.
Климатический кризис, добыча лития, энергетический переход и, надеюсь, нечто вроде климатической безопасности: это не последовательные шаги на линейной траектории, а пересекающиеся процессы, разворачивающиеся с нарастающей скоростью, сталкивающиеся друг с другом во времени и пространстве. В настоящее время мы находимся в том, что аналитик энергетических систем Эмили Груберт называет «серединой перехода». 35 Возобновляемые источники энергии внедряются, но ископаемое топливо по-прежнему доминирует. Некоторые секторы экономики декарбонизируются, в то время как другие продолжают выбрасывать выбросы и нагревать атмосферу. Это также означает умножение границ добычи полезных ископаемых. Ископаемый капитализм болезненно не умирает; шахты для снабжения зеленого капитализма все еще строятся.
Не существует простого способа избавиться от нашей земной связи с богатствами природы — или разрушить властные отношения, которые превратились в собственную силу природы, преобразуя планету по образу добывающего капитализма. Последствия этого весьма существенны. Воздействие добычи лития будет усилено тем самым климатическим кризисом, который ее добыча призвана смягчить. Политическая и экономическая нестабильность, усугубляемая экстремальными температурами, дестабилизирует цепочки поставок, в том числе и для литиевых батарей. А слияние этих процессов изменит характер конфликтов, связанных с добычей, повысив их ставки и интенсивность.
Часть II
.
Границы
Национальный заповедник Лос-Фламенкос, солончак Атакама, Чили
Глава 2
.
Периферия и власть
Добывающие фронты открывают дверь к истокам капиталистической современности. Модель добычи, которую мы знаем сегодня — крупномасштабная, ориентированная на экспорт и безрассудная с социальной и экологической точки зрения — зародилась во время европейского завоевания Америки. Как известно, Христофор Колумб узнал о богатых месторождениях золота на Эспаньоле вскоре после высадки на остров в 1492 году. Его войска уничтожили коренное население таино и заставили выживших работать в развивающейся горнодобывающей промышленности — рабочую силу, которая вскоре была пополнена африканскими рабами — и все это во имя перевода минеральных богатств острова в казну испанской короны.
Будь то в начальный период европейского завоевания Америки, в период расцвета европейского и американского империализма в Африке, Азии и на Ближнем Востоке или в более современную «неоколониальную» эпоху, западные правительства и компании стремились заполучить нефть, полезные ископаемые и плодородные земли стран Глобального Юга, чтобы снабжать свои фабрики и рынки. Классическим примером является размах и масштаб промышленной революции в Англии: небольшой остров получил возможность «жить не по средствам», получая природные ресурсы, сельскохозяйственную продукцию и рабочую силу благодаря сочетанию колониального господства и торговли. 1
Эта история колониализма бросает длинную тень на добывающие отрасли по всему миру. Страны с низким уровнем дохода, многие из которых были бывшими колониями европейских стран или США, поставляют в мировую экономику гораздо больше энергии, земли, рабочей силы и сырья, чем потребляют сами. 2 По сравнению со своими коллегами с более низким уровнем дохода, страны с высоким уровнем дохода потребляют в шесть раз больше биомассы, ископаемого топлива, металлов и неметаллических минералов. 3 Эти сырьевые материалы, в свою очередь, являются исходными материалами для последующего производства, которое в основном осуществляется в более богатых странах, большинство из которых являются бывшими колонизаторами, а также, все чаще, в быстро индустриализирующихся странах со средним уровнем дохода. 4 Китай является частичным исключением, подтверждающим правило. Он одновременно эксплуатирует и эксплуатируется: это промышленная держава, которая добывает сырьевые материалы в Латинской Америке и Африке, но в то же время поставляет материалы, энергию и рабочую силу для мировой экономики. 5
Последствия этой крайне асимметричной передачи ресурсов являются глубокими. Те же страны, которые предоставляют больше энергии, земли, рабочей силы и сырья, чем потребляют, также зарабатывают меньше от торговли и страдают от более серьезных экологических последствий. 6 Более богатые страны, между тем, не только присваивают ресурсы, но и получают чистую денежную выгоду от торговли. Страны с такими секторами, как высокотехнологичное производство, зарабатывают больше на экспорте — экспорте, который становится возможным благодаря добыче и сбору ресурсов за пределами их границ — при этом экстернализируя свои социально-экологические издержки.
Горнодобывающая промышленность является ярким примером этой модели. Недавнее исследование железа, алюминия, меди, цинка, свинца и никеля — шести промышленных металлов, абсолютно необходимых для производства инфраструктуры и технологий, в том числе связанных с переходом на возобновляемые источники энергии, — выявило яркие, но знакомые закономерности в том, откуда они берутся и куда поступают. Североамериканские, западноевропейские и более богатые азиатские страны потребляют в три-четыре раза больше этих металлов, чем в среднем по миру. 7 Если измерять в терминах конечного потребления, 20 процентов мирового населения потребляет от 60 до 75 процентов шести металлов, в то время как нижние 20 процентов потребляют только около 1 процента.
Цепочки поставок — это гораздо больше, чем географические маршруты движения материалов. Они являются векторами неравенства. А с неравенством приходят конфликты. Колониальные модели укоренились и не подвергаются сомнению. Великая борьба за контроль над богатствами Земли далека от завершения.
Добывающие отрасли появляются и исчезают по прихоти удаленных корпораций, правительств и потребителей. Эта реальность помогает объяснить некоторые из наиболее устойчивых черт ресурсных секторов и их ландшафтов: циклы подъема и спада цен; резкие переходы от недоинвестирования к избыточным мощностям; внезапное превращение оживленных горнодобывающих центров в жуткие города-призраки; изменение статуса того или иного сырья с необходимого на расходуемое, казалось бы, в одночасье; пространственное совпадение такого огромного природного богатства и таких огромных куч отходов.
Месторождения ресурсов занимают огромные геологические, политические и экономические пространства. Их физическая реальность давно побуждает комментаторов рассматривать их как основную причину коррупции или бедности. Целые области научных исследований посвящены изучению того, как изобилие ресурсов влияет на развитие политических режимов или экономику региона. В частности, считается, что нефть ведет к авторитаризму и препятствует индустриализации, порождает насильственные конфликты и ослабляет гражданское общество. 8 Как страна может избежать так называемого «ресурсного проклятия», если ресурсы находятся на месте? Снова и снова чиновники и руководители от Сантьяго до Карсон-Сити говорили мне: «Ресурсы просто находятся там, где они есть».
Однако геология — это не судьба. 9 Как запомнилась фраза экономиста-ресурсоведа Эриха Циммермана: «Ресурсы не существуют, они становятся». 10 Процессы, которые концентрируют и распределяют минералы по местам их залегания в земной коре — вулканическая деятельность, эрозия, осадки — происходят независимо от воли человека. Но эти минералы становятся полезными и ценными ресурсами только в результате человеческой деятельности.
География также не является судьбой. Многие факторы определяют, станет ли данное месторождение в конечном итоге разработанной шахтой. Прибыльность является обязательным условием. 11 Однако, возможно, в большей степени, чем в других сферах экономики, успех добывающего предприятия зависит от решений правительства. 12 На фундаментальном уровне государства «посредничают» в доступе капитала к природе. 13 Государственные органы выдают экологические и социальные разрешения, концессии на разведку и добычу, а также субсидии на добывающую деятельность (включая необходимую энергетическую, водную и транспортную инфраструктуру). Если государство является владельцем соответствующего ресурса, государственные компании могут работать без участия частного сектора или могут вступать в совместные предприятия с транснациональными корпорациями. В таких условиях, даже если частные компании приобретают концессии на самостоятельную добычу полезных ископаемых, они должны заключать договоры с государственными органами, которые устанавливают параметры их деятельности: территориальный охват, временные рамки и, что наиболее важно, распределение доходов между корпорациями и правительствами. С помощью экологических норм государства ограничивают поведение компаний и тем самым смягчают тенденцию капитализма к истощению и загрязнению природных систем, от которых зависит вся экономическая деятельность. Не менее важно, что, устраняя экологический ущерб и компенсируя сообществам утрату земель и средств к существованию в результате добычи полезных ископаемых, государства помогают компаниям получить и сохранить «социальную лицензию» на ведение деятельности. 14
Добыча ресурсов везде и всегда происходит на фоне государственной политики. Действуют ли правительства независимо от нефтяных и горнодобывающих компаний — это совсем другой вопрос, но ни в одном другом секторе экономики государство не играет столь центральной роли. Именно по этой причине добывающие компании так часто пытаются контролировать государственные органы, созданные для их регулирования, — явление, известное как «захват регулятора».
Государства мира не регулируют добычу полезных ископаемых на равных условиях. Колониальные силы, которые превратили некоторые места в шахты и плантации для глобального капитализма, также выхолостили политический потенциал этих регионов. Сегодня многие из этих же государств являются местом проведения крупномасштабных добывающих операций и отвечают за регулирование деятельности транснациональных корпораций, однако грань между государственной властью и частным влиянием в лучшем случае размыта. Изменение этой реальности влечет за собой столкновение с некоторыми из самых укоренившихся властных отношений на планете. Латинская Америка была первым бывшим колонизированным регионом мира, который попытался это сделать.
В 1922 году Аргентина создала Yacimientos Petrolíferos Fiscales (YPF), первую государственную нефтегазовую компанию за пределами Советского Союза. 15 В 1937 году Боливия национализировала газовые активы Standard Oil. Пятнадцать лет спустя революционное правительство изгнало «оловянных баронов» и основало государственную горнодобывающую компанию. 16 В 1938 году Мексика отняла контроль над своими запасами нефти у иностранных компаний. 17 Это лишь четыре из множества примеров волны ресурсного национализма, прокатившейся по Латинской Америке в середине XX века.
Вполне логично, что Латинская Америка стала первым регионом, в котором как политические лидеры, так и обычные граждане потребовали реагирования на огромный разрыв между номинальным политическим суверенитетом и реальностью экономической зависимости. Это объясняется тем, что подавляющее большинство латиноамериканских стран обрели независимость задолго до того, как большая часть Африки, Ближнего Востока и Азии была полностью колонизирована европейскими державами. К середине XIX века почти все латиноамериканские государства были политически независимыми, но практически не контролировали свою экономику. 18 Американские транснациональные корпорации, особенно те, которые инвестировали в горнодобывающую промышленность, нефтяную промышленность и плантационное сельское хозяйство, быстро расширили свою деятельность в регионе. Эти гиганты (в том числе Standard Oil, Anaconda Copper и United Fruit Company) действовали при поддержке правительства США и вопреки желаниям многих латиноамериканцев. Этот набор обстоятельств вызвал националистические настроения.
Недовольство населения было сосредоточено на добывающих отраслях — самых прочных связях между Латинской Америкой и мировой системой, в которую она была так насильственно включена. На протяжении всего ХХ века в Латинской Америке было проведено шестнадцать национализаций только в нефтегазовом секторе 19 и еще больше — в горнодобывающей, сталелитейной, телекоммуникационной, электроэнергетической и железнодорожной отраслях, в некоторых случаях без какой-либо компенсации первоначальным владельцам. Некоторые национализации ресурсов были впоследствии отменены (а затем отменены снова). Но однажды выдвинутая идея о том, что народ, а по его доверенности государство, должно владеть и контролировать добычу полезных ископаемых в пределах своих национальных границ, прочно укоренилась. Возможность использовать природные ресурсы на благо общества, а не для наполнения карманов иностранных инвесторов, сформировала сильное стремление, которое периодически отходило на второй план, но редко исчезало.
Ресурсный национализм был гораздо больше, чем набор политических экспериментов. Он представлял собой мировоззрение, которое достигло политической гегемонии в 1930-1970-е годы и вернулось с новой силой в 2000-е годы с «розовым приливом», когда левые правительства управляли большинством жителей региона. 20 Практический вопрос о том, как государство может фактически национализировать свои ресурсы, был решен реформаторски настроенными политиками и бюрократами, которые проработали все детали компенсации, управления и экспертизы. Но сама идея возникла у левых партий, профсоюзов (особенно в нефтяном, газовом и горнодобывающем секторах) и рабочего класса в целом. Воздух наполняли воодушевляющие речи о национальном суверенитете и patrimonio — слове, которое трудно перевести и которое обозначает как культурное наследие, так и экономические активы.