Несмотря на отмену работорговли в 1808 году и отмену рабского труда в британских колониях в 1833 году (которая вступила в силу за год до того, как он сел за написание книги), для него было очевидно, что рабство по-прежнему оставалось проблемой для Африки. И поскольку он считал, что это уже не была вина Великобритании, он обратился к поиску других возможных причин.

Он нашел описания из рассказов путешественников о «жестокости негров» и «варварских» вождях, торгующих рабами, которые пренебрегали своим народом и накапливали богатства. Страница за страницей его книги была заполнена рассказами из вторых и третьих рук о жестоких пытках и бесчеловечном обращении с рабами со стороны жестоких лидеров. Но больше всего его поразили в этих рассказах описания состояния сельского хозяйства.

Он рассуждал, что возделывание земли возможно только при обеспечении безопасности собственности, а набеги на рабов, поощряемые вождями, которые обогащались на незаконной работорговле, делали всех менее защищенными.

Однако он отметил, что в районе, защищаемом англичанами, люди чувствовали себя в большей безопасности и «занимались возделыванием земли, и каждый доступный участок земли был под пашней». Опираясь на работы путешественников, миссионеров и купцов, он нарисовал картину плодородной Африки, места, которое было одновременно удивительно продуктивным и глубоко небезопасным и запущенным. Где-то, по его мнению, это могло бы принести пользу небольшому сельскохозяйственному образованию.

Томас Фауэлл Бакстон был неожиданным персонажем для продвижения преимуществ сельского хозяйства. «Слоноподобный» Бакстон, возможно, и был ростом шесть футов четыре дюйма, но по всем свидетельствам он был мягким и ученым человеком, более привычным к парламентским дебатам, чем к работе в поле. Родившись в Эссексе в семье с неясными аристократическими связями, он переехал в Ирландию в надежде унаследовать землю. Когда этого не произошло, он остался в Дублине, чтобы поступить в университет. Эта надежда на наследство в виде земель была самым близким, что он когда-либо имел к сельскому хозяйству в своей жизни, прежде чем взялся за перо, чтобы изложить свой план для Африки.

Вместо того, чтобы заниматься сельским хозяйством, он занялся бизнесом в Лондоне, в пивоварне, где его дядя был партнером. Он жил в Лондоне со своей женой, известной квакеркой Ханной Гурни. Они были друзьями с детства, и их брак, заключенный, когда ему было всего двадцать один год, обеспечил ему место в элите после того, как его ирландские перспективы не оправдались. В Лондоне они жили без арендной платы в доме, выделенном в качестве льготы для директора Truman, Hanbury и (после того, как он стал партнером в 1811 году) Buxton Brewery.

Но Бакстон не был удовлетворен тем, что был просто партнером в успешном бизнесе. Он восхищался религиозными принципами своей жены. В письме к Ханне перед их свадьбой он писал: «Я с большим интересом прочитал нашу Библию и думаю, что могу сказать тебе, что надеюсь на некоторую пользу... Я должен сказать тебе, моя любовь, что, по-моему, я никогда не испытывал такого искреннего желания исправить свои ошибки и от всего сердца посвятить себя стремлению улучшить себя в тех вещах, которые... будут способствовать нашему взаимному счастью». 3 Наряду со своими деловыми интересами в области производства пива и ликера ( ), он увлекался реформой тюремной системы и другими прогрессивными кампаниями. Благотворительная деятельность, в которой он участвовал, была связана с местными проблемами. Его пивоварня находилась в Спиталфилдс, и Бакстон интересовался образованием и помощью бедным в этом районе, в том числе безработным ткачам шелка.

Таким образом, Томас Фауэлл Бакстон был человеком с совестью и принципами. Он общался с крупнейшими реформаторами того времени и никогда не стеснялся своих убеждений. Но он был также человеком деловым.

В 1812 году, находясь в путешествии, он послал Ханне записку, в которой выразил свою растущую обеспокоенность тем, что бизнес и благотворительность не всегда совместимы. Остановившись у пивовара и его семьи в Бервике, Бакстон написал Ханне, что чувствует себя «как сатана, допущенный в рай, размышляющий о гибели этой бедной женщины и ее семьи, которые, совершенно не подозревая о какой-либо опасности, относятся ко мне с большой добротой и вниманием». Если бы он мог быть хозяином своей судьбы, писал он, «что касается меня, то я, безусловно, предпочел бы понести любые убытки, чем причинить им страдания. Но с другой стороны, если я буду руководствоваться своими чувствами, а не разумом, то действую ли я в своих интересах? Разве я не послан, чтобы получать вознаграждение от своих партнеров, которые уверены, что я буду справедливо отстаивать их интересы?» 4 Напряженность между его обязательствами перед человечеством и его желанием добиться эффективных экономических результатов была тем, что занимало его до конца жизни.

Хотя Бакстон занимался благотворительностью с самого начала своего брака с Ханной, он впервые прославился как активист, когда в 1816 году выступил с речью в Мэншн-Хаус в поддержку безработных шелковых ткачей из Спиталфилдса. Кампания в поддержку ткачей собрала 43 000 фунтов стерлингов, отчасти благодаря его активизму. Уильям Уилберфорс обратил на это внимание. Филантропическая звезда Бакстона была на восходе.

Но что именно Бакстон надеялся сделать для шелковых ткачей и рабочих Лондона? Он написал о некоторых своих более широких планах и реализовал их там, где мог. Например, в своей собственной пивоварне Бакстон поощрял своих рабочих учиться читать и писать. Не будучи полностью уверенным, что «пряник» в виде дополнительных навыков будет достаточным, он предложил «кнут» в виде увольнения всех, кто не сможет научиться читать и писать в течение шести недель. Он также помог открыть школу для детей рабочих, субсидируя плату за обучение, хотя и не полностью. Школа взимала один пенни в неделю, чтобы родители ценили образование, за которое они платили.

С помощью этих филантропических методов Бакстон взял за основу принципы бизнеса и применил их к улучшению: рабочим нужна была смесь стимулов и сдерживающих факторов, чтобы эффективно выполнять свою работу. В 1810-х и 1820-х годах он был не единственным, кто пропагандировал подобные подходы. Но дело было в том, чтобы найти правильный баланс между «пряником» и «кнутом». А что касается ткачей из Спиталфилдс, он опасался, что предыдущее поколение рабочих, которое добилось защиты заработной платы, испортило отрасль для нынешнего поколения.

Шелковые ткачи из Спиталфилдс были бенефициарами потребительского бума в XVIII веке. Отмена законов о роскоши, ограничивавших одежду людей, означала, что теперь любой мог купить шелк, если мог себе это позволить. Цены на шелк отечественного производства были высокими. Рост доходов и снижение стоимости жизни, обусловленные глобальной торговлей, а также миграция многих рабочих в новые колонии в Америке дали торговцам первоначальный импульс к росту доходов. Спрос на их услуги рос, а людей, готовых выполнять эту работу, становилось все меньше, особенно с введением гильдий и тарифов на импорт иностранных тканей в 1690-х и 1700-х годах. Законы о ситце 1700 и 1721 годов должны были защитить отечественную текстильную промышленность от конкуренции со стороны индийского и французского импорта.

Однако, как показал экономический историк Роберт Аллен, первоначально высокая прибыль от капиталовложений в отечественную промышленность к концу XVIII века снизилась из-за внутренней конкуренции. Это было хорошо для потребителей — с ростом конкуренции цены снизились — но плохо для рабочих. Менеджеры все чаще прибегали к механизации и (как добавляет экономический историк Джейн Хамфрис) детскому труду, чтобы сократить расходы, повысить производительность и сохранить высокую прибыль. 5

В случае шелковых ткачей Спиталфилдса это начало происходить в конце XVIII века. Шелковые ткачи из Спиталфилдс были в авангарде прямых действий по защите заработной платы в XVIII веке. Их (часто насильственные) акции протеста в 1760-х и 1770-х годах привели к принятию законов Спиталфилдс. После десятилетий борьбы ткачи добились соглашения о заработной плате, которое якобы защищало их. Но не было единого мнения о том, было ли это хорошо или плохо.

Для ткачей, которые были трудоустроены, их заработная плата была наконец обеспечена. Но другим было трудно найти работу, потому что небольшие мастерские, которые могли бы их нанять, не могли себе позволить минимальную заработную плату. А для мастерских, которые решили не применять минимальную заработную плату, существовали альтернативные рынки труда на севере. Они могли просто переехать туда, где заработная плата была ниже.

Различные комментаторы по вопросам политической экономии утверждали, что потребители были обмануты переплачиваемыми работниками. Бернард Мандевиль, автор знаменитой «Басни о пчелах», которая была одним из первых морализаторских трактатов о благотворной роли потребителей в стимулировании экономического развития, писал: «Всем известно, что существует огромное количество подмастерьев-ткачей... которые, если за четыре дня работы в неделю они могут прокормить себя, вряд ли согласятся работать пятый день». 6

Именно на этом этапе находилась дискуссия, когда в 1810-х годах в нее включился Томас Фауэлл Бакстон. Он хотел улучшить условия труда рабочих и считал, что если минимальная заработная плата будет снижена, то больше ткачей смогут снова найти работу. Он также соглашался с тем, что рабочие смогут позволить себе больше в своей жизни, если уровень жизни будет повышен за счет снижения тарифов на широкий спектр товаров. Например, удешевление продуктов питания позволило бы рабочим повысить качество жизни без ущерба для (по-видимому) и без того небольшой прибыли работодателей.

Тем временем Бакстон собирал деньги и привлекал внимание общественности к проблемам ткачей, а также инвестировал в образование в качестве меры по переподготовке кадров, чтобы помочь следующему поколению получить более качественную и квалифицированную работу. Неважно, что ткачество шелка было квалифицированным занятием: рабочая сила должна была быть гибкой и отзывчивой, чтобы быть эффективной. И он принял решение, как директор пивоварни, перейти с ручного труда на паровую энергию.

Для политических экономистов начала XIX века обнаружение стоимости базовой единицы труда было фундаментальным, поскольку оно определяло минимальную сумму, которую труд должен был получать от цены товара. Другими словами, насколько низко могли упасть цены и какое влияние это оказало бы на уровень жизни?

Адам Смит, например, выдвинул аргумент о том, как формируются цены. Его «трудовая теория стоимости» оказалась замкнутой, потому что цены, которые платили потребители, всегда должны были учитывать стоимость труда, который потребитель должен был выполнить, чтобы получить деньги для покупки продукта. Но как в это вписывалось рабство? Если рабы предоставляли свой труд «бесплатно», то товары, которые они производили, могли быть намного дешевле, чем если бы их производили фермеры-самозанятые, которым нужно было платить себе.

Дэвид Рикардо, британский политический экономист, который стремился усовершенствовать теории Смита, хотел, чтобы трудовая теория стоимости «определяла стоимость товара независимо от колебаний заработной платы». 7 Теория Рикардо — сравнительное преимущество — объясняла, почему торговля позволяла накапливать богатство в разных обществах. Сравнительное преимущество заключалось в том, что страны продавали друг другу товары, в производстве которых они имели сравнительное, но не обязательно абсолютное преимущество. Классический учебниковый пример теории Рикардо касается торговли между Португалией и Англией. Португалия могла производить как собственную ткань, так и собственное вино. Англия производила ткань. Но благодаря специализации и свободной торговле между собой обе страны могли производить и потреблять больше ткани и вина. Историк экономики Теа Дон-Симон однажды объяснила мне это с помощью очень наглядной аналогии: если вам нужно помыть посуду и постричь газон, а ваша пятилетняя дочь предлагает вам помощь, то поручив ей мыть посуду, вы повысите эффективность и освободите время, чтобы поиграть вместе, когда вы оба закончите свои дела, даже несмотря на то, что у вас есть абсолютное преимущество как в мытье посуды, так и в стрижке газона. Таким образом, даже если бы и Вест-Индия, и Индия производили сахар, Индия все равно импортировала бы сахар из Вест-Индии, потому что Вест-Индия имела сравнительное преимущество в производстве сахара благодаря эффективности рабского труда.

Но политические экономисты также были обеспокоены тем, что в работе имели место искажения. К XIX веку они были обеспокоены тем, что законы о бедных мешали спросу и предложению, в результате чего искажались заработная плата и цены. По всей расширяющейся империи, включая саму Великобританию, с начала XVII века постепенно развивались рабочие дома, законы о бродяжничестве и законы о бедных, а также различные местные инициативы и национальные законы, призванные заменить роль церкви в предоставлении милостыни и учете роста числа работников, зависимых от заработной платы.

В конце 1820-х и начале 1830-х годов, в то же время, когда британские законодатели обсуждали отмену рабства на британских плантациях в Карибском бассейне, они также рассматривали вопрос о реформе законов о бедных. В обоих случаях в центре реформ стоял один вопрос: кто на самом деле оплачивал стоимость труда? Как правительство могло убедиться, что налогоплательщики не субсидировали собственное потребление?

В Африке переселение африканцев, порабощенных в Атлантическом рабстве, в такие места, как Сьерра-Леоне, Южная Африка или Кения, придало этим вопросам новую актуальность. Политика в отношении беженцев практически не существовала. Правительственные чиновники, морские офицеры и миссионеры придумывали ее на ходу.

После 1808 года британцы и американцы испытывали большую гордость за свою роль в отмене атлантической работорговли. Когда французы отменили работорговлю после 1815 года, эти страны считали, что их вмешательство было гуманитарным и демонстрировало моральное превосходство их национальных проектов в Африке. И благосостояние освобожденных африканцев, которых они «спасли» от работорговли, было для них важным.