В этой экономической системе участие в работорговле — продаже людей за вещи — могло показаться извращенным. И в некотором смысле это было так, особенно с учетом того, что в XVIII веке работорговля набирала обороты. Люди уже рассматривались как форма богатства, как земля в Англии, что облегчало всем участникам обмена думать о торговле людьми за деньги или товары как о чем-то сродни торговле деньгами (или землей) за деньги или товары. Люди стали формой коммерческого богатства. Торговцами были посредники, покупавшие рабов у других посредников-торговцев, находившихся дальше в глубине страны, которые, в свою очередь, покупали их или, возможно, захватывали. С помощью товаров, полученных в результате торговли, они могли затем увеличивать свое богатство в виде людей.

Анна Мария Фальконбридж не обязательно полностью понимала эту картину, путешествуя по Сьерра-Леоне. Она понимала, что большее количество жен и «слуг» означало более высокий статус в деревнях, которые она встречала. Но она ожидала, что власть течет в одном направлении: обмен командованием людьми на накопление вещей. Богатство в вещах больше занимало ее, или, скорее, попытка понять, как дорогие вещи вписывались в ситуацию, которую она обычно отвергала как бедность.

И в определенной степени была демонстрация этой более привычной формы богатства. Дорогая одежда была одним из основных предметов потребительских расходов в XVIII веке, и тот факт, что король и его жены носили ее много, показал Фальконбридж, что они определенно были богаче других жителей города. Даже Адам Смит признавал — в некотором роде — что между вещами и людьми существует некая связь, хотя он считал ее извращенной: «жилище трудолюбивого и бережливого» европейского крестьянина «превосходит жилище многих африканских королей, абсолютных хозяев жизни и свободы» своих подданных. Для Наймбаны дорогая одежда действительно служила средством для обретения власти и уважения среди европейцев, с которыми он встречался — которые признавали и ценили эту форму богатства, — в то время как его «настоящее» богатство заключалось в его последователях и в его превосходстве над равными ему вождями соседних деревень. Наймбана обладал богатством в виде людей.

Конечно, в атлантической торговле, которая сделала возможным накопление богатства, были альтернативные издержки, поскольку африканские торговцы продавали людей, которые, если бы у торговца были средства для их покупки, могли бы стать его подданными. И по мере роста атлантической работорговли это оказало разрушительное влияние на способность таких людей, как Наимбана, создавать богатство в людях. Неудивительно, что Наимбана был готов сесть за стол переговоров с мужем Анны Марии и колонистами и пересмотреть условия этой новой формы богатства: права собственности на землю.

Муж Фальконбридж хотел, чтобы Наимбана подписал отказ от прав на участок земли в обмен на денежное вознаграждение. Но если бы он сделал это без одобрения других вождей и путем выплаты подарков, то рисковал бы потерять их доверие и, в конечном итоге, социальное представление о богатстве, которое было для него важно.

В отрывке из книги «Богатство народов», где Смит описывает причины успеха Великобритании в создании богатства из Америки, он уделяет основное внимание рынку наемной рабочей силы, а не рабскому труду. Смит и другие ранние политические экономисты не обращали внимания на работу, выполняемую рабами. Смит считал, что рабство было отсталым социальным институтом, а не чем-то, что можно объяснить с помощью экономики. Фактически, только в 1940-х годах благодаря работе Эрика Уильямса, ученого из Тринидада, экономическая ценность рабского труда для раннего развития промышленной экономики была действительно поднята в систематическом ключе. 5 Люди, выступавшие против работорговли и использования рабского труда на плантациях в Соединенных Штатах, Карибском бассейне и Южной Америке, на самом деле утверждали, что использовать рабский труд дороже, чем наемный, потому что они считали его частью более старой, феодальной версии общества. Важной частью этой аргументации было указание на существование рабства в древних обществах Египта, Греции и Рима, а также на его существование в «отсталых» обществах, которые не продвинулись дальше: в Османской империи и Африке. По сути, они говорили, что рабство не может быть частью современной экономики, потому что в Африке есть рабство, а Африка не является современной. Но на самом деле тот тип работорговли, которым занимались Африка, Европа и Америка, был инновационным и современным и основывался на неправильном понимании роли рабства в африканской политической экономике.

И это недопонимание оказалось смертельным.

Атлантическая работорговля была основана на коммерческой сделке, которая приносила выгоду людям, готовым участвовать в дегуманизирующей торговле. Как и в случае со многими морально сомнительными видами человеческой деятельности, на протяжении веков в Африке и Европе сформировался набор культурных норм, регулирующих эту деятельность. В Древнем Риме, который сформировал основу для многих новых идей европейского Возрождения, порабощение было результатом войн. Порабощенные люди продавались по всей Римской империи, но также могли выкупить свою свободу, получить ее в дар или подняться по военной иерархии.

Подобная форма рабства существовала на большей части территории Западной Африки. Распад нескольких крупных западноафриканских государств в XIV и XV веках ускорил процесс порабощения, поскольку воюющие государства-преемники делали своих врагов рабами и использовали новый готовый рынок в Атлантике, готовый хорошо платить за растущее число пленников.

Португальцы и голландцы сначала наблюдали за работорговлей в Африке и думали, что наконец-то нашли торговлю, в которую могли бы вовлечься. Они долгое время пытались найти нишу для своих товаров в Африке. Африканские потребители не проявляли особого интереса к тому, что продавали португальцы. Португальцы хотели покупать африканское золото, но им нужно было что-то для обмена. Они начали покупать рабов и продавать их в других местах вдоль побережья в обмен на золото. Вскоре они начали отправлять их в Америку в качестве рабочей силы.

Португальцы полагали, что африканские торговцы продавали «своих соотечественников» просто потому, что у них был одинаковый цвет кожи. И что, раз некоторые люди так поступали, это должно быть законно. А раз это было законно, но при этом так очевидно отвратительно, то европейцы не должны были слишком переживать из-за того, что зарабатывали деньги на продаже людей с явно отсталыми представлениями о морали.

Именно это недоразумение стало началом всего. В XVI и XVII веках некоторые африканские государства предпринимали многочисленные попытки прекратить свое участие в работорговле. Рабство было законным в большинстве африканских обществ, как и во всем мире. Но европейские торговцы понимали законность порабощения в определенных обстоятельствах — пленение в войне, занятие колдовством — как означающую, что все формы порабощения были законными. Европейские торговцы интерпретировали существование рабов — некоторые из которых имели обычные права и не могли быть проданы — как карт-бланш на порабощение всех африканцев.

Те африканские политические лидеры, которые пытались объяснить эти обстоятельства, были проигнорированы. Например, в XVII веке в регионе современной Анголы была подана петиция, в которой пытались использовать католическую доктрину для прекращения работорговли. 6 Но существовали опасения, что такие местные попытки полностью блокировать работорговлю могут привести к войне с европейскими монопольными компаниями. Лидеры, которые выступали против работорговли, были заменены в результате поддерживаемых европейцами переворотов, в результате которых к власти пришли режимы, дружественные работорговле. Так произошло в XVIII веке в Уиде (на территории современного Бенина), где реформаторский король был свергнут элитой работорговцев и их европейскими союзниками. Решающую роль в этом процессе сыграло повторяющееся утверждение, что, поскольку рабство было разрешено в «Африке», европейцы не делали ничего плохого, пользуясь этой институцией.

В течение следующих 200 лет, несмотря на протесты некоторых африканских государств, создание новых укреплений для защиты от работорговцев ( ) и неоднократные попытки сопротивления со стороны самих рабов, европейские торговцы придерживались позиции, что работорговля, которая становилась все более важной для расширения коммерческого сельского хозяйства на плантациях Америки, была допустима, поскольку была законной в Африке. Католическая церковь была первой, но не последней, кто поддержал мнение, что порабощение на самом деле было благом для рабов, поскольку они были вырваны из якобы варварских условий Африки и приобщены к христианству.

То, что в начале 1500-х годов начиналось как торговля примерно 500 людьми в год, к концу 1700-х годов выросло до 80 000 человек в год. Атлантические работорговцы не просто воспользовались существующей торговлей, чтобы экспортировать рабочую силу на плантации в Карибском бассейне, Северной и Южной Америке; они превратили ее в новую золотую лихорадку. Конкуренция между европейскими империями за доступ к богатствам Америки стимулировала спрос на рабский труд и поиск способов сделать каждый этап новой глобальной торговли прибыльным для различных участвующих в ней купцов. Города росли, чтобы вести и направлять торговлю. Новые династии возникали благодаря контролю над богатством, которое оплачивало пленников. Появились новые учреждения и смежные отрасли, которые помогали в финансировании, страховании и снабжении судов, участвовавших в «треугольной торговле» между Европой, Африкой и Америкой.

В Африке новые центры возникли в Сен-Луи и Горе, на островах у берегов современной Гвинеи и вдоль побережья Сьерра-Леоне, вокруг фортов в Эльмине и на Золотом берегу. Торговля способствовала появлению Бонни и Старого Калабара, а также сохранению роли Королевства Конго через Луанду и Кабинду. Бристоль, Лондон, Ливерпуль, Нант, Бордо, Кадис ( ), Лиссабон, Барселона и Амстердам обязаны своим ростом расширению атлантической торговой системы. Рабский торговля буквально создавала богатство современного мира. Как европейские работорговцы, так и их африканские коллеги стремились максимизировать прибыль и увеличить свою долю. И во второй половине XVIII века они наткнулись на золотую жилу.

Это был 1780 год. В британских колониях в Северной Америке бушевала война. Это нанесло ущерб атлантической торговле, но Великобритания все же сумела экспортировать товары на сумму более 10 000 фунтов стерлингов в неуказанный пункт назначения «Африка».

Большая часть этих товаров — в том числе пшеничная мука, пиво, сыр, шерстяные изделия и печенье — предназначалась для снабжения фортов, которые возникли вдоль побережья Западной Африки для размещения британских торговцев. Эти маленькие дома вдали от родины были отдельными, самодостаточными сообществами экспатриантов.

По крайней мере, так было задумано.

В форте Кейп-Кост-Касл английский торговец Джеймс Морг записал, что в 1779 году он потратил на местные покупки и услуги товаров на сумму 324 унции золота. 7 В Золотом Берегу (современная Гана) бурный рост работорговли в XVIII веке привел к процветанию местной экономики.

Торговля с Европой в этой части Африки велась с тех пор, как Генрих VIII взошел на престол Англии. К 1653 году Кейп-Кост-Касл был построен Голландской Вест-Индской компанией и ее африканской рабочей силой. Англичане захватили форт в 1664 году. Со временем торговля золотом была заменена торговлей рабами, а после 1712 года торговля рабами была дерегулирована британским правительством. Эта дерегуляция означала, что работорговля стала доступна для любого британского торговца, имеющего капитал для участия в ней. Замок, который начинался как национальный корпоративный объект на побережье, превратился в оживленный городской центр, в центре которого велась мрачная и бесчеловечная торговля. Но, как и в случае со многими мрачными и бесчеловечными видами торговли, многие из тех, кто извлекал из нее выгоду, видели только ее отдельные стороны: если бы они увидели полную картину, это вызвало бы — и действительно вызвало — протесты.

Отворачиваться от проблемы было выгодно, и эта выгода способствовала созданию новой мощной экономики. Уже в 1750 году в замке работало большое количество местных жителей. Здесь были кабосеры, или «старосты», лингвисты, посыльные, кладовщики, солдаты, повара, а также местные купцы, поставлявшие мясо, рис, масло и воду, которые обеспечивали замок продовольствием и здоровьем (в меру) в перерывах между поставками из Англии. Английские купцы женились на местных женщинах из этнических групп фанте и асанте. Их жены обеспечивали важные коммерческие связи с торговыми сетями, простиравшимися вглубь страны, а также важные связи с политической элитой, базировавшейся вдали от этих прибрежных аванпостов. Наследство от мужей могло быть разделено между детьми, племянниками, тетями и братьями, которые инвестировали его в новые коммерческие предприятия.

Каков был масштаб денежных средств, созданных в этих экономиках? Историк Тай М. Риз говорит, что в 1750 году лингвист замка получал 70 фунтов стерлингов в год, кладовщик — 27 фунтов, а солдат — 18 фунтов. Для сравнения: лондонский рабочий в том же десятилетии мог получать около 15 фунтов в год, если работал непрерывно. 8

«Пенйины» Кейп-Коста — описанные Риз как «избранные главы, представлявшие семью в местных и региональных делах» — каждый получали флягу рома в качестве еженедельной платы за то, что позволяли английским торговцам занимать форт и вести торговлю. 9

Эти подарки и выплаты оказали влияние на местную экономику. Лидеры могли создать политическую базу, распределяя богатство. Большее количество людей, привлеченных на побережье возможностями торговли, означало больше власти.

В этот период африканские государства имели все более выгодные условия торговли, то есть они могли получать все больше английских товаров в обмен на то, что они экспортировали. В период 1761–1770 годов Англия получила больше богатств, чем потратила на мировую торговлю. Но в тот же период она потратила в Африке больше, чем получила. Богатство накапливалось в этих прибрежных местах, даже когда оно извлекалось из других мест. Таков был статус-кво работорговли конца XVIII века, достигнутый в результате двухвековых переговоров.