Но был еще один процесс, который помогает объяснить, почему аболиционисты, миссионеры, филантропы, гуманитарии, эксперты по развитию и международные организации неоднократно терпели неудачу.

В общественной жизни за пределами Африки существовала устойчивая линия мышления, согласно которой конкретные экономические меры — часто основанные на неправильном понимании универсальности западного экономического развития, а также на неправильном понимании роли рабства в коммерческой, финансовой и промышленной революциях — были панацеей, которая улучшила бы торговлю Африки, ее трудовые ресурсы, ее фискальное управление, ее подход к долгам, ее способность достичь развития и роста. Эти меры были основаны на убеждении, что Африка бедна, отстала и коррумпирована, в чем люди по-разному винили деспотичных работорговцев, лень, отсутствие товаров для торговли и плохое понимание денег и финансов.

На протяжении более двух столетий люди с благими намерениями пытались исправить ужасные ошибки работорговли, создав наследие вмешательств в Африке, направленных на исправление ошибок предыдущих поколений. Но они оказали реальное — и часто вредное — влияние на сами африканские экономики. Проблема заключалась в том, что Запад считал свое понимание того, как работает «экономика», универсальным, а не сформированным под влиянием культуры.

Например, в 1820-х годах никто в Великобритании не выступал за то, чтобы включить женщин в рабочую силу в качестве важнейшей цели современного экономического развития; на самом деле, многие утверждали, что роль женщин в сельском хозяйстве в различных африканских экономиках свидетельствовала об отсталости этих стран. В африканских аграрных экономиках, где женщины выполняли большую часть работ по посадке и сбору урожая, европейские наблюдатели отмечали, что это свидетельствует о плохом обращении с женщинами, о том, что африканские мужчины пользуются ими, и что вытеснение женщин из рабочей силы и перемещение их в домашнюю сферу и семью является правильным (европейским) путем к современности. Это предположение — что европейские представления об экономике являются универсальными, научными и вневременными — привело к чувству превосходства западных решений.

То, что я увидел как разницу между Сьерра-Леоне и Либерией в 2008 году, было различием в контроле над политикой. Это была небольшая разница — обе страны были полны экспертов по развитию и сотрудников гуманитарных организаций, и обе находились внизу глобальных рейтингов по показателям развития — но она намекала на роль власти в подрыве любой ценности предположения ceteris paribus.

Гражданская война в Либерии на самом деле состояла из нескольких конфликтов, которые длились более двух десятилетий и привели к разрушению экономики и уничтожению населения как в столице ( ), так и в сельских районах, а затем перекинулись на соседнюю Сьерра-Леоне. В основе либерийского конфликта лежали давно назревавшие недовольства, отчасти связанные с экономическим неравенством между потомками чернокожих американских поселенцев, которые непрерывно удерживали политическую власть с момента основания колонии в 1820-х годах до переворота 1980 года, и остальным коренным населением страны. Многие американо-либерийцы бежали во время войн. Но хотя экономика и общество Либерии сильно пострадали во время войн, ее харизматичный диктатор Чарльз Тейлор пользовался популярностью у бизнесменов и имел поддержку антикоммунистических лидеров на Западе. Одним из последствий этого стало то, что в 2008 году Либерия была в выгодном положении, чтобы стать любимицей экономистов-разработчиков. Ее новая администрация, возглавляемая бывшим сотрудником Всемирного банка Эллен Джонсон-Серлиф, прошла обучение за рубежом. Сама Серлиф обратилась с призывом к диаспоре вернуться на родину, что привело к возвращению моего друга в Либерию (и возможности подвезти меня в аэропорт) после многих лет, проведенных в США во время войны. Диаспора прибыла с идеями о том, как должна работать эффективная и современная экономика, сформированными за время пребывания в США и в американских учебных заведениях.

Между тем, гражданская война в Сьерра-Леоне была частично спровоцирована режимом Чарльза Тейлора в соседней Либерии. Это была более короткая война, начатая, как полагали многие жители Сьерра-Леоне, внешними силами, а не вызванная резким экономическим разрывом. Это заложило основу для совершенно иной постконфликтной реконструкции в Сьерра-Леоне.

Разница, которая поразила меня больше всего, когда я неуклюже пытался сформулировать ответ своему другу по дороге в аэропорт, заключалась в том, как две страны отреагировали на свое неравное положение в глобальной экономической силе ( ). Реакция Либерии продемонстрировала понимание руководством страны того, что в восприятии как покорной и бессильной экономики, где можно пробовать любые экономические эксперименты, если они полностью финансируются, заключается сила. Сьерра-Леоне отреагировала иначе, ища собственные коммерческие отношения с горнодобывающими компаниями, китайскими инвесторами и организациями по оказанию помощи в условиях, которые больше напоминали хаотично регулируемый свободный рынок идей развития, но где выбор делали политики Сьерра-Леоне, которые создали ситуацию, в которой они обладали (некоторой) политической властью благодаря своему праву вето.

Это было очень схематичное наблюдение, и я не могу сказать, какой подход был лучше: кризис Эбола 2013–2016 годов, который поразил обе страны, затрудняет долгосрочную оценку того, какой из методов работал лучше. Что еще более важно, в этой книге утверждается, что нет способа «объективно» измерить эти вещи. Культура, власть и история не могут быть сглажены с помощью ceteris paribus.

Но что было интересно в этих двух разных подходах к постконфликтному восстановлению, так это ощущение бессилия, которое испытывали лидеры обеих стран, и стратегии, которые они использовали для борьбы с ним. Было очевидно, что внутренняя политика, власть, культурные представления и идеи о неравенстве, национальном богатстве и развитии были не менее важны, чем внешние факторы, в формировании реакции людей на изменения и их создании. В то время как руководство Сьерра-Леоне начало чувствовать себя хорошо поддержанным сильными политическими партиями, лидеры Либерии обратились к диаспоре и агентствам по оказанию помощи. Как справедливо стало лозунгом, Африка — это не страна. Но и ни одна африканская страна не является единым целым. Внутренние классовые политика, культурные переговоры и динамика власти, которые определяют политику, постоянно перестраиваются под влиянием исторических событий — событий, которые часто игнорируются благонамеренными интервентами, считающими континент чистым листом.

Хорошо говорить, что страны должны повышать процентные ставки для борьбы с инфляцией. Или что слишком большой государственный долг — это плохо. Или что определенный торговый баланс является идеальным. Или что слишком много или слишком мало регулирования сдерживает рост бизнеса. Но важнее, чем говорить об этом, — кто это говорит, насколько хорошо они понимают ситуацию, о которой говорят, и какую власть они имеют, чтобы что-то с этим сделать. На протяжении более 200 лет люди, имевшие возможность вмешиваться в дела Африки, в основном находились за ее пределами, в самых богатых странах мира. И вместе с заявлениями о своих благих намерениях они проявляют патерналистскую власть: «Я делаю это для вашего же блага, потому что я знаю лучше».

Эта книга — история западных взглядов, и многие из исторических источников, на которые она опирается, не указывают колонии или страны Африки, о которых они пишут, либо сами источники выдвигают аргументы в отношении континента в целом, аргументы, которые часто упускают из виду особенности экономики, которой они хотели помочь, и особенности своей собственной экономики. Например, ошибочные представления о «естественном изобилии» Африки привели европейцев XIX века к выводу, что континент должен был бы переполняться сельскохозяйственным излишком, если бы только африканцы были должным образом обучены современным сельскохозяйственным технологиям, а не поощрялись к набегам с целью поимки рабов. В Сьерра-Леоне ресурсы и энергия вкладывались в сельскохозяйственное образование, создание образцовых ферм, внедрение (и преждевременную гибель от болезней) волов и лошадей породы « ». Споры между европейскими чиновниками о том, что является конечной целью всех этих мер — производство товарных культур или сельскохозяйственная самодостаточность, — привели к постоянным изменениям в политике. Африканские лидеры, которые надеялись остаться независимыми от европейского контроля, продемонстрировав свою способность управлять экономикой в соответствии с европейскими стандартами, не знали, как удовлетворить это требование: выращивать сахарный тростник на экспорт или рис для пропитания населения.

А как быть с коррупцией? Неудобство и раздражение по поводу роли платежей чиновникам, ответственным за работорговлю в Дагомее, привели к тому, что начинающие европейские купцы и бизнесмены XIX века стали утверждать, что им приходится подкупать африканских лидеров, чтобы вести свою торговлю. Вместо того чтобы рассматривать эти платежи как тарифы или торговые налоги, которые перераспределялись через политические сети, поддерживавшие африканские политические системы, они классифицировали их как форму коррупции и стремились их запретить. Однако вместо улучшения экономики это ослабило политическую власть их торговых партнеров и дестабилизировало их режимы, что привело к эндемическим войнам, которые европейские державы осуждали как подрывающие экономический прогресс, создавая нестабильность и небезопасность.

Частные предприятия, пытавшиеся вести деятельность в Африке, сталкивались с аналогичными проблемами. Неясность условий трудовых договоров и непонимание особенностей трудовой жизни в Южной Африке привели к разочарованию европейских работодателей в колониальных городах и горнодобывающих поселках, которые были настроены на то, что рабство сделало их рабочих ленивыми и недисциплинированными. Они не понимали, что их рабочие были нужны для сбора урожая на родине или что они подписали договоры, основанные на лунном, а не солнечном календаре. Это привело к тому, что компания « » ввела драконовские меры, в том числе пропуска для перемещения этих рабочих по стране.

И снова и снова эксплуатации Африки способствовало хитрое использование языка гуманизма людьми с неблаговидными мотивами. Борьба за Африку, самый известный пример хищнической европейской экспансии в африканской истории, оправдывалась аргументом о том, что европейское вмешательство было необходимо, чтобы наконец положить конец работорговле и использованию рабского труда на континенте.

Для меня, как историка, работавшего в Фритауне и Монровии в 2008 году, проблемная роль предположений иностранных работников казалась очевидной: диагностика проблем, с которыми сталкивались Сьерра-Леоне и Либерия, часто сводилась к приоритетам правительств и институтов, которые представляли эксперты по развитию и сотрудники гуманитарных организаций. Управление инфляцией и безработицей, обеспечение сбора налогов, предоставление стимулов для привлечения промышленности в страну, занятость женщин и обеспечение образования — все это, вероятно, кажется универсально хорошими идеями. Может быть, это и есть универсально хорошие идеи. Но это определенно исторически специфические представления о том, какова роль правительства в экономике, кто считается частью экономики и как экономика соотносится с целями общества.

Я не сказал всего этого своему другу в тот день — поездка была не особенно длинной. Но его вопрос заставил меня задуматься. С 2008 года я написал книги и статьи об экономических и политических последствиях отмены работорговли и преподавал африканскую историю студентам в нескольких университетах Великобритании. В то время я был постоянно удивлен тем, как мало известно за пределами академических кругов о богатых исследованиях, проведенных экономическими антропологами и историками экономической мысли. Год за годом я встречаю хорошо образованных студентов, которые, возможно, имеют смутное представление о работорговле и империализме в Африке, но, вероятно, гораздо более четкое представление о том, что Африка сегодня является бедным континентом. Несмотря на многие десятилетия отличной научной работы по проблематичным предположениям экономики развития или концепциям богатства и бедности в конкретных африканских обществах, эта информация не всегда выходит за пределы «башни из слоновой кости».

Одним из последствий этого стало сохранение тех же представлений о том, что Африка бедна, потому что она «традиционна» и «неизменна». Другим последствием стала тенденция считать, что только определенные виды имперской экономической эксплуатации были плохими, и быть бдительными и осторожными в отношении эксплуатации Африки, игнорируя при этом другие аспекты благонамеренных экономических экспериментов и вмешательств, которые в равной степени были частью опыта африканских стран в условиях империи и неоколониализма.

Когда я обсуждаю эти идеи — со студентами, представителями общественности, друзьями и коллегами — они часто отмечают, что Запад имел благие намерения. Неужели благие намерения не имеют никакого значения в истории вмешательств в Африке? Разве не было очевидно, что, в целом, империи в основном пытались делать добро — положить конец работорговле, принести образование, принести торговлю, принести железные дороги и правовые системы, построить больницы?

Эта книга предлагает один ответ: дорога в ад вымощена благими намерениями.

OceanofPDF.com

Глава 1

Король с дырками в чулках, или измерение богатства

С

яся за столом рядом с Наимбаной, королем племени темне, двадцатиоднолетняя Анна Мария Фальконбридж наблюдала за окружающими. Вот она оказалась в Сьерра-Леоне, Западная Африка, после восемнадцатидневного путешествия на корабле из Англии. Она, ее английские спутники-мужчины и король были единственными сидящими за столом; другие женщины стояли вокруг стола, хотя, по словам Фальконбридж, они были королевами. Стол был накрыт серебряными приборами. Король был одет в алую мантию, расшитую золотом. Это был его третий наряд за день: ранее он носил черный бархатный костюм, а до этого — пурпурное расшитое пальто, белый атласный жилет, бриджи и расшитые чулки; при первой встрече он был одет в просторное белое платье и брюки. Эта одежда привлекла внимание Анны Марии, потому что в 1790-х годах, когда она писала, одежда была не только признаком статуса и богатства, но и значительной инвестицией. Одна только пара бархатных бриджей стоила бы больше, чем десятинедельная арендная плата для лондонского торговца. 1