@importknig
Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".
Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.
Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.
Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig
Введение
Меня подвозили обратно в международный аэропорт Робертс в Либерии. Это было в конце 2008 года, и я только что закончил семестр, проведенный за изучением архивов. Я искал материалы для своей докторской диссертации, которую писал по истории Либерии и ее соседа в Западной Африке, Сьерра-Леоне. Меня подвозил мой либерийский друг. Сам недавно вернувшись из США, он услышал мой акцент и помог мне, когда я только приехал, позволив мне ходить с ним на вечеринки. Он познакомил меня со своими влиятельными друзьями, у которых были семейные архивы, уходящие корнями в XIX век, и с другими людьми, которые могли знать, где искать документы в национальных архивах. Во время разговора, когда мы выезжали из Монровии и перед нами открывалась равнинная зеленая местность, он спросил, что я думаю о двух местах, которые я исследовал. «Итак, какие основные различия вы заметили между Сьерра-Леоне и Либерией?»
Мое исследование было сосредоточено на начале XIX века — основании колоний для бывших рабов, борющихся против рабства, и ранних движениях «Назад в Африку». Но я путешествовал по обеим странам, беседуя с людьми , и был поражен некоторыми различиями. Например, футбол был видом спорта, которым я видел, что занимаются повсюду в столице Сьерра-Леоне, Фритауне, на улицах, на пляже и на национальном стадионе, в то время как в столице Либерии, Монровии, было большое количество оживленных бетонных баскетбольных площадок — разница, которую можно объяснить британским и американским происхождением двух бывших колоний. Более серьезным различием был масштаб присутствия международных гуманитарных работников и консультантов в двух странах. Конечно, во Фритауне их было много, но в Монровии их количество было на другом уровне.
Десятилетняя гражданская война в Сьерра-Леоне закончилась шесть лет назад, в 2002 году; гражданские войны в Либерии, начавшиеся в 1980 году, закончились в 2003 году, а первые постконфликтные выборы состоялись в 2005 году. Восстановление в этих двух странах происходило по-разному в зависимости от характера войн, их воздействия на столицы и их влияния на население в целом. Это было трудно не заметить даже для книжного историка XIX века, который приехал туда только для того, чтобы читать в архивах и библиотеках.
Но когда я гулял по центру Фритауна, мимо меня проносились белые Land Cruiser, мчавшиеся с городских встреч в Paddy's на вечерние коктейли и прощальные вечеринки, где люди, которые днем занимались образованием или торговой политикой, помогая правительству в достижении экономического роста, развлекали новичков рассказами о своем пребывании в Афганистане или Сомали. А в поисках интернет-соединения в Монровии я пользовался рестораном-лаунджем отеля Royal Grand Hotel вместе с десятками других экспатов, которые собирались там, чтобы обсудить вопросы наращивания потенциала, Цели развития тысячелетия и результаты работы за суши стоимостью более 20 фунтов стерлингов. Но больше всего меня поразило не различие между этими двумя странами, а сходство международного сообщества, которое я видел в обоих местах, как за пределами архивов, так и внутри них.
На протяжении веков Африка привлекала внимание западных людей, полных благих намерений, людей, которые хотят приехать и помочь, и особенно людей, обеспокоенных бедностью Африки, отсутствием экономического развития и неравномерной интеграцией в мировую экономику.
Международные экономисты, сотрудники гуманитарных организаций и эксперты по вопросам развития, которые в 2008 году были повсюду в Фритауне, имели своих предшественников в лице реформаторов Вашингтонского консенсуса 1980-х годов, которые стремились эффективно увеличить экономический рост Африки за счет расширения частного сектора и бизнеса, а не государства. Их предшественниками были технические эксперты 1950-х годов, направленные европейскими империями и Соединенными Штатами для ускорения экономического развития в условиях растущей угрозы коммунизма. Их предшественниками были участники кампании 1900-х годов под руководством Э. Д. Мореля за государственное регулирование торговли и трудовых отношений в Свободном государстве Конго. Их предшественниками были люди, которые в 1841 году, когда Томас Фауэлл Бакстон отправил небольшую флотилию из Великобритании в современную Нигерию, чтобы научить людей вести сельское хозяйство. Их предшественниками были люди, которые в 1791 году, когда первые чиновники Компании Сьерра-Леоне прибыли из Великобритании со своим планом использовать торговлю для прекращения работорговли.
Эти поколения людей, которые пытались помочь экономическому развитию Африки, в основном были движимы желанием делать добро, улучшать мир. Но все они исходили из одной и той же предпосылки: африканские экономики нуждались в их помощи. Не зная африканской политической экономии, они верили, что существует набор универсальных экономических законов, которые можно применять где угодно, и что африканские лидеры просто не знают этих законов, или что африканские культуры нуждаются в изменении — «улучшении» — чтобы эти законы можно было применять.
В то же время эти благодетели часто игнорировали то, что, вероятно, было универсальным экономическим наблюдением — что люди реагируют на стимулы. То, как они это делают, культурная рамка стимулов и их непреднамеренные последствия различаются не только в Африке, но и во всех исторических и региональных контекстах. Но многие из этих вмешательств проистекали из идеи, что из-за искаженных стимулов рабства, которые породили ужасные экономические поведения и отношения, европейцы должны были бы ввести надлежащие стимулы и создать новые культуры. Перефразируя лауреата Нобелевской премии по экономике Дугласа Норта, они должны были бы исправить экономику Африки, дав ей новую историю.
Есть экономический термин, о котором я часто думаю: ceteris paribus. Он означает «при прочих равных условиях». Он используется в экономике, чтобы показать, как экономические теории могут быть применены универсально. Например, ceteris paribus применяется к закону спроса, предполагая, что уровень спроса на товар будет зависеть от его цены. При прочих равных условиях, чем выше цена, тем ниже спрос. Другие условия не всегда равны: может не быть более дешевых альтернатив, люди могут учитывать модные тенденции при принятии решений о покупках, и не все имеют доступ к одинаковой информации. Но если мы отбросим эти факторы, закон спроса будет верным ceteris paribus. Я много думаю о ceteris paribus, потому что он отражает фундаментальный принцип « » (при условии, что все остается неизменным), лежащий в основе экономических теорий: степень, в которой эта дисциплина опирается на допущения. (В детстве я был ужасен в правописании и помню, как сидел в средней школе, повторяя мнемоническую фразу «to assume is to make an ass out of u and me» (допущение — это сделать из нас с тобой ослов). При условии, что все остается неизменным, именно так должна работать экономика.
Но на чем основано это предположение о равенстве?
В случае экономических интервенций в Африке неоднократно предполагается, что все государства имеют равную экономическую мощь в мире. Предполагается, что у них одинаковые стимулы для регулирования торговли и одинаковая власть для реализации этих правил. Предполагается, что у предприятий одинаковые стимулы для управления спросом и предложением и одинаковая власть для реагирования на эти меняющиеся силы. Предполагается, что у людей есть потребности и желания как у потребителей и одинаковая власть для покупки или бойкота. Если эти предположения верны, то применяемый экономический принцип будет успешным. А что не принимается во внимание, так это роль политики, культуры и власти в формировании африканских экономик.
Эти западные предположения — и их последствия для Африки — являются темой этой книги.
За последние 200 с лишним лет, несмотря на свои благие намерения, люди, которые вмешивались в дела Африки, вводя политику по борьбе с рабством, бедностью и отсталостью, неоднократно сталкивались с препятствиями из-за своего фундаментального непонимания того, откуда взялось богатство Африки, как рабство было связано с развитием ( ) и как сбалансировать создание богатства и экономический рост с развитием для всех.
К концу XVIII века рабство было системой, которая пронизывала многие различные аспекты атлантической экономики. Вмешательство в работорговлю было не простым делом, даже если оно было оправдано с моральной точки зрения.
Если, например, мы хотим отказаться от использования ископаемого топлива, существует множество идей о том, как это можно сделать. Мы могли бы обложить корпорации, занимающиеся ископаемым топливом, налогами, которые привели бы к их исчезновению, или стимулировать людей переходить с бензиновых и дизельных автомобилей на другие виды транспорта. Построить атомные электростанции. Сократить индивидуальное потребление ископаемого топлива. Запретить разведку нефти и газа. Список можно продолжать. И каждый из этих подходов решал бы проблему с другой точки зрения: что с большей вероятностью приведет к изменениям — индивидуальное поведение, действия корпораций или национальные или международные законы?
Учитывая, насколько ископаемое топливо прочно вошло в механизмы современной глобальной экономики, становится очевидным, что «запрет ископаемого топлива» гораздо сложнее, чем предполагает простая посылка. Инфраструктура ископаемого топлива окружает нас повсюду — в автомобилях, пластмассах, самолетах, отоплении наших домов. Компании, работающие с ископаемым топливом, также обеспечивают работой миллионы людей по всему миру, которые зависят от этих компаний в плане своего существования. А сами корпорации, работающие с ископаемым топливом, вложили огромный капитал — зачастую деньги пенсионных фондов или благотворительных фондов — в свое будущее развитие. Таким образом, юридическая отмена ископаемого топлива привела бы к концу глобальной системы в том виде, в каком мы ее знаем.
Это не обязательно является проблемой. Некоторые люди действительно хотят положить конец глобальной системе, какой мы ее знаем. Но поскольку они не составляют большинства, эффективное исключение ископаемого топлива из экономики при сохранении ее текущего темпа является целью большинства политиков, которые пытаются что-то сделать с изменением климата. Могут ли они сделать переход на альтернативные источники энергии выгодным для потребителей? Как быстро и с каким уровнем стимулирования? Могут ли они найти другим работникам, занятым в сфере ископаемого топлива, другую работу? И могут ли они поддерживать рост активов за счет новых инвестиций в альтернативные источники энергии?
Когда речь шла об отмене работорговли и рабского труда, должны были быть заданы аналогичные вопросы. Но они не были заданы. И одна из главных причин, по которой они не были заданы, заключается в том, что многие противники рабства (например, в Великобритании) ассоциировали рабство с далекими плантациями Вест-Индии или юга США: они не осознавали вклад рабства в свою собственную экономику. Аболиционисты, которые проводили кампанию против потребления сахара, произведенного рабским трудом, видели конкретную связь между товаром, который они потребляли, и рабством, которое его производило, но не видели, как рабство коренным образом изменило мировую экономику.
Вместо этого политики, гуманитарии и бизнесмены пытались исправить несправедливость рабства, не затрагивая вопрос о том, как оно стало неотъемлемой частью всех аспектов внешних и внутренних систем Атлантической Африки. Хотя Великобритания и Франция выплатили компенсацию своим рабовладельцам (частично признав значение рабства для своей экономики), рабовладельцы в Африке компенсации не получили, поскольку считалось, что работорговля принесла Африке смерть, разрушение и коррупцию и нанесла континенту неизлечимые раны, которые могли быть исправлены только вмешательством виновных, но раскаявшихся белых людей ( ). И, что особенно важно, сами порабощенные люди никогда не получали компенсации ни в Америке, ни в Африке.
Когда в начале XIX века атлантическая работорговля была официально отменена, европейские политические экономисты обратили свое внимание на изучение взаимосвязи между рабством и отсталостью Африки. Некоторые выдвигали предположение, что работорговля породила в Африке хищническую элиту, которая вела войны и нападала на соседей в поисках пленников, которых можно было продать для получения дохода и «подарков», раздаваемых работорговцами. Другая теория гласила, что африканцы стали настолько зависимыми от «бесполезных» вещей, которые продавали им работорговцы, что у них не было другого выбора, кроме как продолжать. Большинство согласилось с тем, что экономические стимулы, предлагаемые работорговлей, исказили экономику, отвлекши ее от «производительного» труда, такого как сельское хозяйство и производство.
Идеалистические экономисты и гуманисты приезжали в Африку, вооруженные своими идеями. Идеи о росте, о долгах, о безработице, о расширении экономических прав и возможностей женщин, об инфляции, об индустриализации, о торговле, о неравенстве, о самодостаточности и об экономическом управлении. Но их представления об экономике Африки основывались на предположении, что при прочих равных условиях африканские экономики будут функционировать так же, как европейские. (Неважно, что во многих случаях европейские экономики не функционировали. И уж точно не одинаково хорошо для всех).
То, что произошло дальше, было частью очень медленного процесса, в ходе которого постепенно, в течение чуть более века, и особенно между 1885 и 1960 годами, европейцы получили политический и экономический контроль почти над всем африканским континентом. Как это произошло, было предметом огромного количества исследований и дебатов среди историков. Большинство людей, вероятно, имеют смутное представление о том, что работорговля и империализм в Африке были каким-то образом связаны. И в определенном смысле это верно. И работорговля, и империализм были эксплуататорскими экономическими отношениями, которые не приносили пользы большинству африканцев и помогали создавать богатство для значительного меньшинства европейцев.