В то время как французы заставляли сотни тысяч африканских призывников строить железную дорогу Конго-Океан, независимая Черная Республика Либерия увидела возможность сохранить свою экономическую независимость, продавая право нанимать либерийскую рабочую силу для плантаций и общественных работ в Экваториальной Гвинее и Сан-Томе. Но либерийское правительство не слишком внимательно следило за практикой найма, и вскоре Лига Наций начала получать жалобы на похищения и рабство.

Утверждения, сделанные в книге Буэлла, были центральными в этих обвинениях. В книге «Проблема коренного населения в Африке» резко критиковался подход либерийского правительства к вопросу о землях и рабочей силе коренного населения, скептически оценивалось финансовое управление Либерии и выражалось беспокойство по поводу растущей роли Соединенных Штатов в качестве финансиста европейских колониальных проектов развития в Африке.

Либерийская администрация была ответственна за принятие решения разрешить наем рабочей силы за плату и практически без какого-либо контроля. Но в этом плане либерийское государство не слишком отличалось от других колониальных режимов. Для Либерии, как и для Франции или Великобритании, рабочая сила была своего рода «капиталом», который правительство теоретически могло мобилизовать для содействия развитию без привлечения иностранных займов, которые, например, привели к финансовому банкротству Египта в 1879 году, положив начало «борьбе за Африку». Налоговой базой правительства Либерии долгое время были таможенные пошлины, но в попытке продемонстрировать «эффективную оккупацию» — основное требование, чтобы считаться правительством территории в Африке после Берлинской конференции 1885 года — оно ввело ряд земельных и хижинных налогов и передало их сбор чиновникам, базирующимся в муниципалитетах. Буэлл сообщил, что эта система была полна злоупотреблений и только небольшой процент от оценочной стоимости имущества поступал в казну центрального правительства. 22

Либерия также использовала принудительный труд для крупномасштабных проектов развития, таких как строительство дорог и расчистка земель, с целью установить свою эффективную оккупацию территории, на которую она претендовала. Она рисковала потерять эту территорию в пользу Великобритании или Франции, граничащих с ней, если не сможет продемонстрировать прогресс в экономическом развитии внутренних районов. С конца Первой мировой войны вождь «нес ответственность за расчистку дороги через свой район под руководством окружного комиссара». В контексте общего скептицизма Буэлла по отношению к правительству Либерии он отметил, что «эта работа выполняется за счет массового привлечения неоплачиваемой рабочей силы... во многих случаях туземцы были вынуждены работать на дорогах по четыре-шесть месяцев в году». 23 Генеральный комиссар и майор, командующий пограничными войсками, имели «право на тридцать два курьера, а окружной комиссар и верховный вождь — по шестнадцать». Важно отметить, что, как отметил Буэлл, «эти носильщики не получают никакой оплаты».

В то время как Французская Экваториальная Африка была разделена на различные земельные концессии, Либерия продавала концессии на рабочую силу. Концессия 1897 года давала немецкой фирме права на набор рабочей силы в течение шести лет. В 1903 году законодательный орган Либерии продал права на набор рабочей силы по цене 250 долларов США за лицензию и 5 долларов США за каждого набранного работника. Существовали и другие стимулы для участия в этой системе на местном уровне. Новый режим, согласованный в 1914 году между Либерией и Испанией, якобы предлагал больше защиты труда. Однако, когда Буэлл писал свою статью, «каждый вербовщик в Либерии получал пять долларов за каждого мальчика, и эта система несколько лет назад по крайней мере поощряла принуждение. В некоторых округах местные комиссары занимались вербовкой, деля прибыль с вождями». 24

Как и в других колониальных и поселенческих государствах, правящая элита Либерии, хотя и состояла из чернокожих, считалась передающей выгоды развития в основном своему собственному классу. Неравенство было не только чрезвычайно очевидным, но и частично было целью: повышение уровня жизни небольшой элиты помогало продемонстрировать потенциал чернокожего населения стать богатым и успешным в условиях капитализма. Либерия была образцом «расовой нейтральности», которую восхищали прогрессивные сторонники цивилизационной миссии.

Но в то время как одни либерийцы извлекали выгоду из продажи подневольных рабочих на Фернандо-По, другие страдали от нехватки рабочей силы для своих плантаций в Либерии. И явная неспособность Либерии сочетать развитие инфраструктуры, разумную фискальную политику, эффективное использование земель и мудрое и справедливое правление над «коренным» населением не была использована для освещения более широких проблем формирования экономического развития для всех правительств, действовавших в Африке в тот период. Напротив, Либерия была использована критиками для обоснования защитных преимуществ европейского правления для тех, кто мог бы подвергаться эксплуатации со стороны африканцев, если бы они не находились под надзором имперского гуманизма.

В контексте Уганды, где Баттен работал в колледже Макерере, исторический лингвист Рианнон Стивенс утверждает, что «быть богатым означало иметь много людей», а также «много животных, много имущества». 25 Фактически, Стивенс выделяет ряд важных фраз, которые подчеркивают способность угандийцев самостоятельно регулировать экономику. Она указывает, что у носителей языка луньоле был глагол ohuyaaya, означающий «жадно хватать еду во время общего трапезы», и omuhombe, который выражал «критику в адрес тех, кто был очень богат, потому что они забирали себе всю еду до последней крошки, не оставляя ничего другим». 26

Таким образом, в Уганде существовала целая система моральных и культурных норм, регулирующих распределение богатства, обеспечивающих его справедливое распределение ( ) и способствующих экономическому росту. Само по себе богатство не было проблемой, но было очевидно, что существовали структуры, позволяющие решать проблемы, связанные с богатством, которое воспринималось как результат эксплуатации. Стивенс приводит историю о богатом и влиятельном человеке по имени Окадаро, который продавал зерно голодающим людям во время голода. Но поскольку у него был излишек зерна благодаря труду тех самых людей, с которых он брал плату за зерно, они разрушили его дом, «чтобы получить «свою» еду». 27

Эти ранее существовавшие механизмы контроля над злоупотреблением властью были отменены в результате введения непрямого правления, которое привело к появлению нового бюрократического класса, чьи интересы в области богатства и власти совпадали с интересами колониального правительства, а не своего народа. В случае Уганды в регионе Тесо были созданы «вожди» как совершенно новая официальная должность. Сначала «мужчины из племени баганда, назначенные сборщиками налогов в Тесо, получали вознаграждение в размере 10 процентов от собранных налогов, а вожди этих районов получали 5 процентов». Но после того, как угандийцы подали жалобы британцам на сборщиков налогов, баганда были уволены, и «колониальные вожди итесо получали 10 процентов от собранных ими налогов. Как и в случае с баганда, которых они заменили, цель состояла в том, чтобы стимулировать вождей собирать как можно больше налогов». 28

Изобретение этих вождеств дало британцам возможность выбирать людей с минимальными связями с общиной. Предполагаемая нейтральность вождей также укрепила британцев в их представлении о своей работе как о содействии справедливости и экономическому прогрессу. Они выбирали людей, которые были жертвами предыдущего режима. Был случай с Р. Н. Дж. Мадабой, который в конечном итоге стал вождем округа Северный Бугису в Уганде после бурной жизни в рабстве на восточном побережье Африки. Он был освобожден, когда в 1907 году в Кении было отменено рабство, и Мадаба прошел путь от британского образования до рядов британской администрации коренного населения. Это был действительно случай, когда образование открыло путь к богатству, но представление о богатстве постепенно изменилось. Богатство стало означать возможность накопить деньги и власть, служа вышестоящим, собирая для них налоги и реализуя их политику, а не возможность распределять деньги и власть, служа нижестоящим. В результате жители Уганды остались скептически настроенными. Например, главный министр Буганды в 1920-х годах подозревался в том, что изначально был рабом, и поэтому в глазах народа был лишен права занимать эту должность. 29

В 1947 году Баттен предупреждал: «Экономические влияния последних пятидесяти лет ослабили общинные связи и породили у многих людей сильный индивидуализм и материалистический взгляд на жизнь. Нынешний спрос на образование в первую очередь обусловлен его денежной стоимостью и престижем, который оно дает индивиду». 30 Но на самом деле этот акцент на частной собственности был недавней победой в борьбе с принудительным трудом. Когда в 1922 году в парламенте наконец были высказаны опасения по поводу продолжения принудительного труда, эта система была отменена и принят новый закон, согласно которому «крестьянам, возделывающим землю в Буганде, гарантировалась безопасность владения землей, а их арендная плата землевладельцам Ганды была заморожена на уровне, который постепенно стал номинальным». 31

В то время как предыдущие аргументы, оправдывающие колониальное правление, подчеркивали необходимость частной собственности как защиты от эксплуатации и средства противодействия рабству, Баттен считал, что либеральная идеология, лежащая в основе этих представлений о собственности, подрывает ценные исторические сообщества, существовавшие до колониального правления. Частная собственность ассоциировалась с неравенством и эксплуатацией. О многих «нетронутых» районах Восточной Африки рассказывали несколько приукрашенные истории, представляя их как примеры гармоничного, пусть и примитивного, коммунализма, который, по мнению антропологов, существовал в Европе в прошлом, до начала индустриальной урбанизации. Хотя эти два подхода были скорее прогрессивными, чем фашистскими, оба они рассматривали современность как имеющую глубоко проблематичные аспекты, которых можно было бы избежать, уделяя должное внимание сохранению традиционной власти. Для этих людей целью британской колониальной политики должно было быть содействие экономическому развитию при постоянном балансировании и сдерживании его темпов и воздействия на общество. Марджери Перхэм утверждала, что в Африке «еще не поздно» предотвратить «разрушительное воздействие западного проникновения». 32

К 1930-м годам процесс стимулирования наемного труда и урбанизации в Африке был настолько успешно реализован, что Международная организация труда и Лига Наций начали беспокоиться о здоровье рабочих по всей Африке. По мере того как люди отходили от натурального сельского хозяйства, колониальные администраторы были обеспокоены тем, что производство продовольствия сократится. Научные достижения в области изучения питания привели к пересмотру понимания правительствами потребностей населения в питании. Старая система измерения тюремных пайков по группам продуктов — крахмал, мясо, овощи, жиры — была пересмотрена с учетом понимания роли питательных веществ, а также важности «защитных» продуктов, таких как яйца, зеленые овощи и печень. 33 В частности, потребность в этих различных питательных веществах требовала от стран использовать свои империи, а от империй — использовать свои метрополии. Международная организация труда и Лига Наций находились под влиянием группы ученых и экономистов, которые продвигали то, что, по словам одного ученого, сводилось к «возврату к международному сравнительному преимуществу»: «крестьянин будет посвящать большую часть своей земли кормовым культурам или овощам и фруктам, увеличит поголовье коров и кур и будет выращивать меньше пшеницы или сахарной свеклы. По мере продвижения такой переориентации... импорт основных сельскохозяйственных продуктов можно будет оплачивать экспортом промышленных товаров». 34

Взаимосвязь между сельскохозяйственным сектором и национальным благосостоянием, как и многие другие проекты, зародившиеся в империи, была направлена на решение проблем перепроизводства сельскохозяйственной продукции и плохого состояния здоровья населения в метрополии. Объединяя экономику и индивидуальное здоровье, сторонники новых рекомендаций по питанию создавали меру богатства и бедности. Однако эта мера никогда не применялась в Африке на научной основе. Информация о питании, собранная экспертами для отчета 1936 года, поступала из Австралии, Мичигана, Великобритании и других европейских стран. Она была применена в Африке на основании того, что, если недоедание может существовать в этих высокодоходных частях мира, «оно должно быть еще более распространенным» в Африке. Как и во времена Бакстона, виновником считалась «недостаточно используемая производственная мощность». 35

Однако, как пишет Джейн Гайер в предисловии к своей книге по экономической антропологии Экваториальной Африки «Маргинальные выгоды», в 1930-х годах именно Великобритания, а не Африка, была известна дефицитом питательных веществ. Лауреат Нобелевской премии мира Вангари Маатаи пишет о своем детстве в колониальной Кении, что она была хорошо накормлена и что голод был практически неизвестен. 36

В период после Второй мировой войны европейские страны страдали от нехватки продовольствия, повсеместно вводились продовольственные карточки, а беженцы от войны страдали от недоедания. В этой ситуации Продовольственная и сельскохозяйственная организация Объединенных Наций (ООН) заявила, что это мировой кризис, и включила проблему питания в Африке в свою повестку дня. Работа Продовольственной и сельскохозяйственной организации по проблемам голода и доступа к питанию в Европе была фактически завершена к 1950-м годам. Что оставалось делать этой организации? Она могла применить свои знания и опыт в области предотвращения голода в послевоенной Европе к голоду в развивающихся странах. Историк Винсент Боннекейс исследовал, как идея голода в Африке стала тропом в XX веке. Он отмечает, что один из членов правления Продовольственной и сельскохозяйственной организации описал Африку как «континент голодающих, весь континент». 37