В конце XVII века британское правительство попыталось решить проблему мелкой разменной монеты и существования золотой монеты с рыночной стоимостью, зафиксировав соотношение между шиллингом и гинеей на уровне двадцати одного шиллинга. Но к 1770-м годам частные фирмы вновь начали выпускать символические монеты, на этот раз в качестве дробных частей стабильной золотой валюты, стоимость которой не менялась вместе с ценой товара. Только в 1816 году, с принятием Закона о монетном деле, золото стало стандартом стоимости, а в 1817 году частное чеканка монет была объявлена вне закона ( ). На практике потребовалось двадцать лет, чтобы частные жетоны были постепенно выведены из обращения. Даже после этого монеты сохранили свои старые номиналы: фунты, шиллинги и пенсы, в единицах, которые упорно не поддавались десятичной системе до 1971 года.
Конвертация между различными средствами обмена была стандартной практикой в международной торговле и путешествиях в XVIII и XIX веках. Но идея о том, что одна система конвертации была более разумной или «рациональной», лежала в основе британского вмешательства в африканские денежные системы. Колониальные администраторы и купцы утверждали, что использование африканскими и европейскими денежными системами одинаковых концепций конвертируемости и единиц учета устранит часть загадочности и путаницы из процесса торговли и непреднамеренно снизит влияние африканских купцов в процессе торговли. Но в основе этих изменений лежало убеждение, что британские политики и бизнесмены решили эту проблему и что внедрение их решения в «отсталый» мир африканских «бартерных» экономик приведет к их монетизации и повышению эффективности торговли, несмотря на любые доказательства обратного.
К 1860-м и 1870-м годам гуманисты испытывали новые опасения по поводу экономики Африки: они были обеспокоены тем, что дешевые товары, которые стали дешевле благодаря промышленной революции и заменили импортные роскошные ткани и промышленные товары в Африке, были признаком растущей бедности Африки. Вместо того чтобы глобальная торговля приносила африканским потребителям высококачественные товары, к которым они иначе не имели бы доступа, торговцы были обвинены в том, что они сбрасывают дешевый импорт на побережье, занижают стоимость товаров (пальмовое масло, каучук, арахис), которые они получают в обмен, а затем продают их на международных рынках по цене, в разы превышающей ту, которую они платят.
И если сырьевые товары являются деньгами, то означает ли переизбыток дешевых сырьевых товаров безудержную инфляцию?
Каури были мелкой разменной монетой. Для быстро развивающейся экономики проведение большого количества транзакций с мелкой разменной монетой может стать неудобным. Существовала ли альтернативная валюта с более высокой стоимостью, эквивалентная банкноте в 100 фунтов стерлингов? Это зависело от местной экономики, но могло варьироваться от крупного рогатого скота до ткани, испанских золотых монет и, что особенно важно, людей: по сути, мобильных, неделимых активов с известной денежной стоимостью. Экономический историк Ян Хогендорн говорит, что в Северной Нигерии рабы функционировали как высокоценная валюта. Когда в 1899 году Королевская нигерийская компания отчиталась перед британским правительством о том, как функционировала торговля в халифате Сокото, ее представитель, основатель Джордж Голди, сказал, что каурии не использовались для очень крупных платежей: «рабы были средством крупных платежей... на севере». 12
Отмена работорговли и попытки отменить рабство в африканских колониях имели тот же эффект, что и отмена банкноты номиналом 100 фунтов стерлингов. А к концу XIX века огораживание земель в новых колониях оказало аналогичное пагубное влияние на богатство, связанное с крупным рогатым скотом.
Однако с распространением отмены рабства под властью Великобритании и Франции стоимость рабов как инвестиций начала снижаться. Права собственности на людей были неравномерно заменены правами собственности на землю. Стоимость любого актива по крайней мере частично зависит от того, сколько люди будут готовы за него заплатить в будущем. И с сокращением рынка рабов спрос снизился, что привело к падению цен. Богатые люди начали диверсифицировать свои инвестиции в другие активы.
Дорогие предметы роскоши, такие как индийские ткани и оружие, были одним из вариантов, поскольку они также функционировали в качестве более крупных форм валюты. Снижение стоимости этих товаров по мере того, как промышленные процессы заменяли кустарное производство, также способствовало инфляции. В то время как индийский хлопчатобумажный текстиль мог быть дорогостоящим товаром в XVIII веке, британские фабричные ткани стоили гораздо меньше, а это означало, что для покупки товаров, которые продавали африканцы, требовалось большее их количество. А с увеличением количества ткани в обращении ее стоимость на внутренних рынках также снизилась. С точки зрения товаров это было хорошо: больше людей, чем когда-либо прежде, могли позволить себе купить ткань. С точки зрения валюты это было более проблематично.
С 1860-х годов количество каури, находящихся в обращении в Западной Африке, начало быстро расти. Каури привозили торговцы, возвращавшиеся из Индийского океана, в частности с Мальдивских островов. Первоначально эта торговля также регулировалась государством, как и торговля золотом в Асанте. Например, португальские купцы получали от своего короля лицензию на ввоз 500 центнеров каури для торговли на Сан-Томе. Но с отменой регулирования в пользу свободной торговли любой купец мог ввозить каури. А с бумом торговли пальмовым маслом с середины XIX века с каждым годом требовалось все больше каури. Губернаторы Золотого Берега подсчитали, что в пиковые годы производства пальмового масла во второй половине XIX века в колонию ежегодно поступало 150 тонн каури (120 миллионов каури). 13
Все больше европейцев интересовались африканской торговлей и нуждались в каури для совершения сделок. Они также нуждались в них для оплаты труда наемных рабочих. По мере роста спроса на каури во внутренних районах, с присоединением все большего числа рынков к зоне обращения каури и их интеграцией в атлантическую экономику, цена на каури на европейских рынках росла. Для покупки тонны каури требовалось все больше европейских денег.
Торговцы всегда ищут преимущества на любом гиперконкурентном рынке сырьевых товаров. В поисках каури на Мальдивах один торговец остановился на Занзибаре и нашел другой вид ракушек. Они оказались приемлемыми для некоторых африканских торговцев пальмовым маслом в Лагосе и в конечном итоге заменили старые — и все более редкие — мальдивские каури. Новые, более крупные каури из Занзибара оценивались по курсу одна тонна, равная трем галлонам пальмового масла, за один серебряный доллар, и в период с 1851 по 1869 год в Западную Африку было импортировано более 14 миллиардов каури. Подобно недавно обнаруженной жиле золота или серебра, эта перемена стала благом для таких торговцев, как гамбургская фирма O'Swald, которой удалось монополизировать торговлю каури из Занзибара в первые годы.
Но это не было мошенничеством или аферой. Африканские купцы не были обмануты хитрыми европейцами. С точки зрения африканских правительств, контролировавших торговлю, у новых громоздких каури из Занзибара были свои преимущества. Король Дагомеи Гезо отказался переходить на металлические монеты, потому что их легко было подделать, а при оценке богатства купцов своего королевства «само количество каури делало невозможным скрыть накопленное богатство» и уклониться от уплаты налогов. 14
В Дагомее валюта каури регулировалась государством. Арчибальд Далзел, который жил в Уидахе, прежде чем стать губернатором замка Кейп-Кост, опубликовал историю королевства. В ней он писал, что «известные ракушки, называемые каури, которые привозятся с Мальдивских островов, являются валютой страны, где тысяча каури равна половине кроны. Они обращаются в стране в свободном виде, но все выплаты из королевского дома производятся в виде связок каури, содержащих по две тысячи штук каждая, за вычетом одной сороковой части в качестве вознаграждения женщинам короля за прокалывание и нанизывание их». 15 Это налогообложение было способом вывода каури из обращения, управления инфляцией и пополнения государственных доходов.
Хотя каури из Занзибара были значительно дешевле, чем каури с Мальдивских островов в первые годы переходного периода, они также стоили меньше на западноафриканском рынке. Одной из причин этого было то, что они были больше и поэтому их было сложнее транспортировать вглубь страны для торговли. Мелкие монеты удобны, потому что их можно использовать для мелких покупок, а также потому, что их легко носить с собой. То же самое можно сказать и о кораллах Мальдив, которые перевозились вместе в удобных нитках по сорок штук и могли носиться на шее. Более крупные кораллы Занзибара были более громоздкими, и стоимость их перевозки вглубь материка была значительной. Цены на побережье росли из-за сочетания нескольких факторов: увеличения объема торговли, большей интеграции в денежную экономику и роста наемной рабочей силы (вместо рабского труда), что в совокупности привело к быстрому росту спроса. Это сделало перевозку больших каури неудобной. Инфляция не была проблемой — она была признаком бурного роста экономики — но конкретное денежное средство не соответствовало своему назначению.
Представьте, что когда вы были молоды, буханка хлеба стоила 50 пенсов, а сейчас, в результате ежегодного роста и нормальной инфляции по индексу потребительских цен ( ), она стоит 3 фунта. Вы можете просто перейти от ношения с собой монеты в 50 пенсов (или, точнее, пятидесяти пенсов) к трем монетам по 1 фунту. Проблема в Западной Африке в 1860-х годах заключалась не в том, что цены выросли, а в том, что людям приходилось носить с собой 300 пенсов, чтобы заплатить за хлеб. Бертон, фактически, предоставил доказательства того, что цены росли. Во время поездки в Дагомею он был удивлен, обнаружив, что стоимость закуски, которую он купил, за шесть лет выросла с трех каури до двенадцати. Но зарплаты тоже росли. Проститутки брали в четыре раза больше, чем раньше — восемьдесят каури вместо двадцати. Необходимы были не столько дефляционные меры, сколько выпуск новой, более удобной в обращении валюты с тем же обменным курсом.
Жизнь в высокомонетизированной экономике с широко распространенной валютой мелкого номинала сама по себе не является признаком бедности, даже если покупательная способность валюты другой страны значительно выше. Это может означать, что страна не сильно зависит от импорта для удовлетворения основных потребностей. На самом деле это было противоположно тому, что думали гуманисты XIX века: что африканские экономики стали слишком зависимыми от импорта и «легкого» и «развращающего» варианта похищения людей для продажи в рабство, вместо того чтобы быть продуктивными и «трудолюбивыми» фермерами и производителями.
То, что происходило в зоне обращения каури, было практически полной противоположностью проблемы золотого стандарта, которая мучила Европу и Америку в этот период. До введения золотого стандарта банки выпускали свои собственные бумажные деньги по курсу, при котором денежная масса росла быстрее, чем запасы золота. Это приводило к экономическим кризисам каждые несколько лет, когда люди приходили за своим золотом во время спада и сталкивались с непониманием банковских кассиров, у которых просто не было золотых резервов для выплаты. Поддерживаемый государством золотой стандарт ввел строгий контроль над этим и мог предотвратить некоторые кризисы, но он также вызывал дефляцию, сдерживая рост. Мировое предложение золота просто не росло так быстро, как экономика. Бумажные деньги и кредиты позволили экономике процветать, поскольку денежная масса могла идти в ногу с амбициями людей. Привязка экономики к золоту сдерживала ее и основывалась на управляемых кратных величинах того, что было фактически доступно. Экономисты думали о проблеме того, как сохранить золотой стандарт и одновременно способствовать росту, и очевидным ответом было найти больше золота.
Серебряная и золотая лихорадка первой эпохи империализма в XV и XVI веках преобразовала экономику Европы и ее экономические отношения с остальным миром. Возможность оплачивать иностранные предметы роскоши — чай, шелк, индийские ситцы — серебром кардинально изменила направление мировой торговли и вызвала первую волну капиталистической экспансии в XVI веке. Но она также вызвала инфляцию, особенно в испанской и португальской империях, которые контролировали серебряные рудники. В британской историографии эта иберийская инфляция привела к своеобразному упадку, сравнимому с упадком Рима, что объясняет смелое поражение Англией испанской Армады и окончательную победу в XIX веке, когда Великобритания стала крупнейшей торговой империей мира.
Но даже рост Великобритании начал замедляться во второй половине XIX века. Как и у всех хороших капиталистических предприятий , ранний легкий рост замедлился, и было два варианта дальнейших действий: продолжать экспансию или искать новые рынки. Империя позволила делать и то, и другое одновременно.
Отказ от использования в Европе металлических денег — золотых талеров и дублонов, серебряных долларов — совпал с введением нового золотого стандарта и кризисом каури в Западной Африке, а также с новым подходом к деньгам и стоимости. К 1870-м годам ортодоксальная теория стоимости труда была поставлена под сомнение новым поколением экономистов. Адам Смит предложил, что стоимость товара определяется стоимостью труда, затраченного на его производство. Но что, если цены устанавливаются не стоимостью труда, а тем, сколько люди готовы заплатить за товар? В 1871 году экономист Уильям Стэнли Джевонс предположил, что желания людей «тщательно фиксируются в прайс-листах рынков». 16
Эта новая идея ценности соответствовала культурному настроению. Ричард Фрэнсис Бертон был в авангарде движения, которое верило в «культурный релятивизм». Хотя Бертон не был большим гуманистом, он довольно проницательно понимал отношения между христианскими миссионерами и их высокомерным отношением. Бертон регулярно критиковал крайнюю культурную уверенность Великобритании в своем собственном видении мира. Он с удовольствием высмеивал викторианские ценности, в том числе отношение к политической экономии, религии, гуманизму и цивилизационной миссии. Он признавал, что трудовая дисциплина, продвигаемая миссионерами, не соответствовала своему назначению и не учитывала местные культуры и экономические представления. Он верил, что все не равны, но и не хотел, чтобы все были равны: он ценил экзотику, был сторонником идеологии « » («непорочный дикарь») и, как следствие, считал, что некоторые расы «лучше» других, потому что они более аутентичны. По сути, он не был особым поклонником гомогенизирующего эффекта глобализации торговли.