Прыгать никуда не пришлось. Перед ним открылся длинный каменный коридор, горящие факелы по стенам, сидящие на каменных тумбах люди, точнее мужики, причём абсолютно голые. Дима насчитал пять пар.

– Вот те на, срам-то какой, батюшки! – искренне опешил Диман и даже отшатнулся, встав в ступор. – Граждане, я, конечно, не конченый пуританин, но на парижскую Олимпиаду не собирался, к тому же она просрочена и кончена, Марии Антуанетте там отрубили голову, правда, она умудрилась спеть без башки, черти и шайтаны голубые вроде все разлетелись и разбежались со сцены. А вы-то пошто задержались? Шапито уехало, «петухи» остались? Аж цельный десяток…

Дима осторожно приблизился к ближнему разнагишённому и, не сдержавшись, спохабничал:

– Эй, мусьё голожопый, не сидите на камне голой жопой, почки застудите, простатит заработаете.

Мусьё никак не отреагировал. Диман не нашёл ничего лучше, чем громко хлопнуть у него перед носом.

– По лбу хлопни так себе, дурень босоногий, – неожиданно произнёс голожоп, не шелохнувшись и не моргнув при этом, даже губы вроде как не шевельнулись, но довольно зло выдали: – Вон твой камень, вали к нему!

– Я-то босоногий, а вот вы, засранцы обнажённые, – не сыны, не внуки ли Ноя? Вот ты, наверняка, сынок Хам, а напротив тебя Ханаан, внучок его, проклятый. К камню-то я пройду, но где гарантия, что вы не страдаете каннибализмом или педерастией? Не знаю, что и хуже. Предупреждаю, если полезете кусаться или целоваться, гасить буду нещадно, как сидоровых коз.

Нагая десятка молчала и не реагировала никак. Диман перекрестился и со словами «Спаси и помилуй» быстро прошёл сквозь строй «хамов-ханаанов». Огромный светлый валун ждал его рядом с озерцом, в котором он купался, прежде, чем шагнуть в первую дверь. Но тогда этого камня здесь однозначно не было.

– Надо же, припёрли глыбину, пока я там с чёрными руками и шайтанами пыхтел. Вот, затейники, однако, шустрые.

Камень был весь испещрён какими-то символами, знаками. Дмитрий обошёл его по кругу и остановился у знакомых строк, их всего было пять. Четыре из них были его строками, пятая – не от него. Он вспомнил это четверостишие, написанное им в уже далёкие университетские годы. Они были начёрканы его корявым почерком в маленькой записной книжке. Он тогда с дуру возомнил себя поэтом и заполнил блокнотик всевозможными рифмами и «поэтическими» набросками. Ему хватило ума-разума не показывать никому свои «шедевры». После окончания универа он сжёг поэтическую кладезь в кожаном переплёте. Единственной жертвой его поэтического «дара» в дальнейшем стал брат Изя, многие годы выслушивавший к месту и не к месту димановские перлы.

– Выходит, Михаил Афанасьевич, правы вы были, когда на века изрекли: «Рукописи не горят». Но только вы это говорили о Мастере, а я и в подмастерья не гожусь. Так как же так получилось, что кто-то узнал, сохранил и запечатлел этот мой незаконченный «трактат»?

– Эх, Димуля, писанное пером ни топором, ни временем не вырубишь, не сотрёшь, ежели это писанное чего-то стоит, – голос Странника привычно помог ему выйти из недоуменного ступора. – Твои строки стоят того, чтобы жить, просто допиши и закончи Словом…

– В троекратии его сила, – продолжил и закончил речь Странника Дима.

– Вот только закавыка получается: чем писать, прикажете?

Ответа не последовало, молчал и Странник. Немым ответом стал небольшой нож, явно якутский, Диман уже видел такие ножи, когда гостевал в тайге у друзей. Нож был острый, как бритва, но на камне не оставлял ни малейшего следа.

– Не царапает, окаянный, – Дмитрий смотрел на нож. – Тогда на кой ляд мне его подбросили?..

Дима задумался, в голову зачем-то вползла глупая детская считалка:

– «Вышел немец из тумана,

Вынул ножик из кармана:

– Буду резать, буду бить.

С кем останешься дружить?».

– Ну, спасибо, ткнули-таки носом в ответ: немец, ножик, резать, не хватает только крови. Предлагаете стать Диманом-Фаустом? Желаете, чтоб кровью своей подписал себе приговор? Немчурой я ещё не был, мазохистом тоже.

Дмитрий посмотрел на нож, на ладонь и со словами: «Ёкарный бабай», резанул себе по кисти. Кровь пошла от души, и новоявленный «фауст» тремя строками попытался остановить мгновение:

– Ночь. Город зажёг огни.

Ночь – это море без дна.

В ночи города – корабли,

Плывущие к свету дня.

Мой город – корабль-призрак.

Он вечен, как бесконечность.

Вечность – важнейший признак.

Вечность, Вечность, Вечность…

И нельзя было стереть эти строки, ибо они были ключом, ключом к истине, истине, какой бы она ни была: стерильным белым городом или городом в дожде. Дмитрий смотрел на строки. Ничего не изменилось: была безмолвная пещера, был молчаливый камень, всё так же сидели молчаливые голые. Кровь, текшая из раны, нехотя, но сворачивалась.

– Признаюсь, Слово – Вечность я уже давно знал. И Изя, и Странник не раз говорили про тленность, а она, как известно, антипод Вечности. Тление от дьявола и тьмы, Вечность от Господа и Света. Потому верую и не сомневаюсь, что прошёл путь до конца, а значит…

– А значит, иди, не стой столбом, – голос Странника стал лёгким пинком. Он пошёл.

Голопузые так и сидели на своих тумбах, бесцветно глядя перед собой.

– Всё сидите, «олимпийцы». Парижская буффонада и мистерия окончены, чего высиживать? Или вы решили здесь ожидать следующую Олимпиаду? Так, она через четыре года в Америке. Вам тогда придётся через Атлантический океан перемахнуть. Факелы вам в руки, тем более вон их сколько здесь. Вы голыми что ль побежите, поплывёте. Но ведь это ж стыд и срам?! Хотя толерантность с ЛГБТ повесткой нынче правят миром. По-вашему ведь Запад – это цветущий сад, а весь другой мир – джунгли. Жопез Боррель так и заявил. Вы уж сидите здесь в своем саду, со своим «жопезом» и не поганьте землю нашу, не толераньте наши «джунгли» первозданные и чистые. Джунгли да тайга, ведь это ж хорошо! Природа, флора и фауна красивейшие! Ваш «цветущий сад» не для нашей тайги, не для наших озёр, рек и полей, не для наших просторов.

Диман подошёл к «олимпийцу» и, прежде чем пройти через этот сидячий строй, задал последний вопрос:

– Вы зачем бошки-то побрили, аж блестят? – и сам же ответил на него: – Вы, очевидно, человекоподобные большие лягушки из французского болота, cuisine francaise, cuisses de grenouille. Я прав, яйцеголовый?

Яйцеголовый, к которому он обратился, неожиданно поднял голову и, посмотрев на него, фальцетом ответил:

– Я не понимай, что ты говорить.

– Тьфу ты, нехристь, – Диман сплюнул, перекрестился и быстро прошёл мимо «я не понимай».

Уже у самой двери, прежде чем выйти, он через плечо бросил:

– Вот и я не понимаю, как Алёша вас здесь терпит, на хрена вы вообще здесь?..

Дима открыл дверь и шагнул в знакомый грот. Пещерный Алёша сидел на своём валуне с крысой на плече.

– Я же говорил тебе, Алевтина, что этот парень вернётся. А знаешь почему? – не дожидаясь ответа от хвостатой, карлик продолжил: – Помнишь, и Странник, и его пацанчик говорили, что он – дубина стоеросовая, значит, его ничем не перешибёшь. Дубину, да ещё стоеросовую, разве можно перешибить? Она сама, кого хочешь уделает. Ведь правильно говорю, Дмитрий?

Дима ничего не успел ответить и возмутиться на очередные заявления о его стоеросовости, как маленький человек в зелёном галстуке задал нелепый вопрос:

– Ты что так долго?

– Ну, я… – от неожиданности промямлил Диман.

– Водку будешь? Или, может, коньяк, виски?

– Водку.

– Обычно все выбирают коньяк или виски, некоторые пиво, – бодрым тоном продолжил пещерный и достал из-за камня два гранячих стакана, наполненных всклинь, один протянул Диме.

Дима взял, но сделав паузу, неожиданно поставил его на плиту, что была рядом.

Карлик, приготовившийся было с выдохом опрокинуть в себя содержимое стакана, аж поперхнулся:

– Не понял, ты чего?..

– Извини, Лёха, я передумал, не хочу водку…

– Ну, на коньяк, – Алёша достал гранячий стакан с коньяком.

– Воду буду, родниковую.

– Так бы сразу и сказал, – карлик невозмутимо отпил из своего стакана и кивнул на отставленный Димой стакан: – Так, и пей, это ж вода, самая настоящая, родниковая, холодная.

Дмитрий с подозрением взял стакан и понюхал.

– Крепыш в галстуке, ты же сказал, что это водка?..

– Что-то я не пойму тебя. Ты же сам сначала заявил, что водку будешь. Потом передумал и попросил воду из родника. Совсем меня запутал, ты уж определись. Вот тебе вода… Или водку надо?

Дима опорожнил стакан и, вытерев рукавом губы, покачав головой, ответил:

– Водица отменная, но как ты это делаешь? Фокус или чудо? Была водка, стала вода…

– Никаких фокусов и чудес, просто алхимия, – Алёша допил и вновь предложил: – Тушёного кролика не желаешь, с картофаном, с лучком?

Дима покачал отрицательно головой:

– Не буду я кролика, насмотрелся на их поедание, змею тоже не предлагай. А инжира у тебя случайно нет?

– А как же, в Греции всё есть! Ведь твоя бабушка Джильда – гречанка? Вот тебе инжир, светлый и тёмный, хорошо помытый, под проточной струёй, как мамка твоя мыла… лопай, какой хочешь, – карлик достал из-за камня корзину с инжиром и протянул. – Ангел за трапезой тебе.

Дима с удовольствием вкусил аж штук двенадцать сочных плодов, со вкусом детства, и вопросительно посмотрел на Пещерного.

– И что дальше?

– Дальше? Дальше ты свободен, выход знаешь, где.

– Я пошёл?

– Иди.

Дмитрий замешкался и, улыбнувшись, тихо вымолвил:

– Спасибо тебе, Алёша, и тебе, Алевтина, хорошие вы. И озеро у вас здесь чудесное, и вода родниковая, благодатная, будто к Богу прикоснулся. И уходить не хочется…

– Да же к тем, кто ждёт и любит тебя?

– С собой бы эту благодать взять…

– Так, бери и иди, – Пещерный встал и подошёл к Дмитрию.

– Пошто не спрашиваешь, победил ты или нет?

– Зачем? Разве сейчас, стоя здесь, я могу что-то изменить?

Широкоплечий карлик протянул мощную пятерню и искренне произнёс:

– Хороший ты человек, Диман. С тобой было интересно пообщаться, понаблюдать за твоим бытием в этих стенах. Да, чуть не забыл: Странник оставил тебе одежонку, велел кланяться, вон она, на камне.

Дима подошёл к одежде: штаны тёплые, берцы зимние, рубаха, свитер, куртка на меху, шапка.

– Не думал, что в аду или в раю так похолодало, – заметил он, разглядывая куртку.

Алёша хмыкнул и ответил:

– Я не сказал, что мне ещё в тебе нравится… Твоё чувство юмора. Оно абсолютно неизлечимое, настоящее, баобабовое, стоеросовое…

Одежда была удобная, добротная, пахла русской печкой и Странником. Оставалось только выйти из пещеры, выйти и принять то, что сталось, то, что есть. Это было не самое сложное из того, что он уже натворил и сотворил…