Игрушки, конечно же, были разбросаны, железная дорога не выключена, и зелёный паровозик бесцельно таскал за собой состав из пяти вагончиков. Его любимая книжка с милым Незнайкой лежала на незаправленной кровати и своими старенькими зачитанными страницами призывно звала к себе, в мир детства, мир Солнечного и Цветочного городов с малышами и малышками, звала с собой на Луну, звала в мир светлого беззаботного счастья. Неуловимо запахло вкусными мамиными пирожками. Из кухни донёсся тихий мелодичный голос, самый ласковый и нежный голос на планете, мама пела. Она часто пела на кухне, создавая во всём доме тёплый, чистый уют, и глаза её в это время буквально заполняли их маленькую кухоньку лучистым светом. Папа где-то на балконе мастерил турник и кольца. А эта детская комната ждала его, словно не было позади десятка тысяч дней и ночей; словно не было усталых морщинок в уголках глаз; борцовской походки с мягкой медвежьей поступью; тренировок, боёв и схваток на борцовских коврах и вне их; суеты, водки и женщин; библиотек и тысяч книг; побед и поражений; славных успехов и обидных неудач; ценных находок и непоправимых ошибок и потерь; словно не было тысячи километров дорог и путей, которые пришлось пройти по шероховатому приплюснутому шарику, наречённому планетой Земля. Он не успел в полной мере насытиться ностальгией по ушедшему детству, пусть и иллюзорному. Но и эти короткие мгновения стали для него настоящим счастьем, однако недолгим…
Мамин голос внезапно смолк, неслышно стало и возни папы, запах пирожков пропал, зелёный паровозик с пятью вагончиками остановился…
Чёрное пианино молчало…
И пришло к Диме холодное осознание, что ждали его здесь, в этой комнате, не этот зелёный паровозик, не Носов со своим забавным Незнайкой, и мамы с папой здесь нет…
Чёрное пианино ждало его…
В тот год, когда это чёрное изваяние по велению бабки Джильды, появилось в его комнате, стал роковым и самым мрачным в жизни мальчика Димочки. Гроб на колёсиках с первых мгновений своего появления напряг пацанчика, не давая ему ни на минуту расслабиться, загоняя длинными ночами под душное одеяло. В тот год он играл, читал книги, делал уроки в своей комнате в постоянном ожидании тихого, немого, холодного ужаса. Восьмой год жизни он бы с радостью и облегчением вычеркнул из книги своего бытия. Но книга писалась не им, и единственной его защитой в то время было одеялко, натянутое и поджатое со всех сторон слабыми детскими ручонками. Кошмар ушёл вместе с пианино, когда отец, наконец, понял его несостоятельность как музыканта, и со словами: «Мне жаль, сынок, что ты никогда не исполнишь «Лунную сонату», подарил пианино соседнему детскому саду. За год монотонной, изнуряющей дрессировки под руководством бабки Джильды он всё-таки сумел осилить две музыкальные композиции: «Чижик-пыжик» и «Собачий вальс». К концу года «маэстро» Димулька исполнял их почти без ошибок, исполнял одним пальцем – самым длинным, средним.
Первопричиной же этого детского кошмара стала двенадцатилетняя Тонька из пятой квартиры. Она была просто помешана на ужастиках и страшилках. Каждый день, а точнее вечер, она, словно крысолов с волшебной дудочкой из сказки, собирала вокруг себя всё мелкое население двора. Девочка садилась в центре и тихим таинственно-зловещим голосом ведала очередную кровавую с духом мертвечины историю про маму-людоедку, про каннибальскую мясорубку, про «отдай моё сердце», про чёрный-пречёрный дом, в котором стоит чёрный-пречёрный… Все истории леденили душу, заставляя учащённо биться детские сердца. Когда наступало время расходиться по домам, каждый из слушателей усиленно готовился остаться один на один с силами тьмы из этих рассказов. И парадокс – чем страшнее и угнетённее были истории, тем всё более хотелось их слушать, это был словно наркотик. Но надо признать, для мальчика Димки даже самая изуверская Тонькина сказка прекращала своё существование, как только он переступал порог своей квартиры, и мамины ласковые руки окружали его детское тельце непробиваемой аурой добра и любви. Все монстры мира исчезали в небытие, когда сильные и уверенные руки отца показывали первые приёмы, блоки и удары спортивных единоборств. И если бы не это проклятое чёрное пианино и не навязчивая идея бабки Джильды сделать из него всемирную музыкальную знаменитость, то всё его детство можно было бы окрасить в один цвет – янтарный.
Очередная кровавая байка, прозвучавшая за неделю до появления в квартире пианино, была так же, как и другие, благополучно забыта. Пианино в его комнату внесли четверо пьяных, вонючих мужиков, под властные команды Джильды установили в углу комнаты у изголовья его кровати. В этот день никаких музыкальных занятий не было, пианино выглядело просто огромной безмолвной неживой деревяшкой. Перед сном мама с папой, как всегда, поцеловали его и, пожелав сладких, добрых снов, вышли, закрыв за собой дверь. Мальчик Дима остался один в комнате. Свет луны проникал в окно, окрашивая всё на своём пути в бледно-голубой цвет, всё, кроме чёрного пианино. И вот тут-то он вспомнил Тонькину историю недельной давности, байку про восемь трупов со сломанными шеями; историю, где восемь членов семьи, среди них кошка, собака и попугай, стали жертвами беглеца-обрубка, сбежавшего из морга и поселившегося в их пианино. Чёрная рука методично, со знанием дела в течение вечера и ночи задушила всю семью и, забравшись обратно под крышку пианино, стала терпеливо дожидаться следующих жертв.
Он не спал всю ночь. Он, спрятавшись под одеялком, ждал: вот сейчас крышка чёрного инструмента приподнимется, и обрубок с чёрными пальцами с ужасными ногтями выберется из-под неё, подползёт, а быть может, и подлетит к кровати и найдёт его шею…
В ту ночь рука не появилась, как впрочем, не появилась она и в последующие. Почти весь год он никому не рассказывал о своём кошмаре и вряд ли рассказал бы, это было бы не по-пацански. Но однажды отец, проверив уроки, посадил его на колени и, внимательно глядя в глаза, спросил:
– Сын, мне почему-то кажется, что ты словно боишься наше пианино. Неужели занятия с бабушкой для тебя столь ненавистны и пугающи? Откуда этот страх? Скажи, может быть, я смогу помочь тебе…
И он рассказал, рассказал и припал к крепкой папкиной груди. Отец погладил его, поцеловал, и осторожно отстранив от себя, спросил:
– А почему ты мне, маме сразу об этом не рассказал?..
– Я боялся…
– Не понял…
– Пап, я боялся признаться, что мне страшно, что я трушу… Я же пацан…
Отец по-доброму рассмеялся, приобнял «я же пацана» и тихо сказал:
– Ты не трус. А страх, так, он всем присущ.
– И взрослым?
– Да.
– И мужчинам?
– И мужикам тоже.
– А тебе? Разве ты кого-то боишься?!
– Сын мой хороший, страх, если он разумный и подконтрольный, нам всем нужен, без него никак. Вот представь, что ты абсолютно не ведаешь страха и попал в Африку, на берег реки Нил, где обитают крокодилы. И ты бесстрашно полез в воду к этим огромным зубастым монстрам, так они тебя вмиг сожрут вместе с твоим бесстрашием.
– Хорошо, что в пианино крокодилы не обитают.
– Так, в нём и чёрные руки не водятся, если только ты свои не вымыл… Давай сделаем вот что. Мы сейчас с тобой подойдём к пианино, откроем все крышки и внимательно осмотрим все его внутренности.
Они так и сделали. Во время осмотра вошла мама и спросила:
– Что это мои мужчины делают?
– Ничего особенного, пыль протираем, ответил папа.
– Как закончите, к столу, ужин готов, – мама ушла.
– Ну, что, Дима, сам видишь, ничего кроме клавиш и струн в этом ящике нет, значит, бояться нечего. Но, знаешь, твоя Тонька, она хорошая сказочница, возможно, она станет русской сестрой братьев Гримм, они тоже страшилки писали. Чёрная рука – это просто сказка, её не существует в природе.
– Пап, а если она волшебная и умеет прятаться в пианино? Ведь ты сам рассказывал, что в мире много необъяснимого и чудесного.
Отец прищурил глаза и ответил:
– И это правда, чудесного и чудес на нашей планете немало. Но знай, в основе любого чуда всегда лежит добро, чуда без добра не бывает. А чёрная рука это вымысел, глупый и злой. Если хорошенько дунуть на этот вымысел, то он лопнет, как мыльный пузырь. Знаешь, как поступил бы я, если, допустим, стал опасаться это пианино? Сделаем невероятное допущение, представим, что рука существует, и если она живёт в этом инструменте, то она его дитя, а значит, любит музыку. Тогда я бы подошёл к пианино и заиграл, ну, допустим, «Чижика-пыжика», чёрная рука, конечно же, не удержится и заиграет вместе со мной. Вот тут-то я резко закрою крышку и вмиг переломаю ей все пальцы. Вряд ли её потом без страхового медполиса примут в поликлинике…
– Ну, а если серьёзно, научись побеждать свои страхи, контролировать их. Неподконтрольный страх – это окно в мир тьмы. А эта Тонькина чёрная рука не в пианино, она здесь, – отец дотронулся до головы Димы. – Помни, мы с мамой всегда с тобой, мы сумеем защитить тебя от любого зла, даже не сомневайся. Мы любим тебя.
После разговора с отцом он всё равно не смог полностью освободиться от страха. Лишь днём он переставал бояться свой чёрный кошмар, но как только наступала ночь, кошмар возвращался. Освобождение от пыток музыкой и от этого страха наступило через две недели. Когда он пришёл из школы и увидел, что на том месте, где стояло пианино, теперь висит боксёрская груша, он от радости и непомерного счастья сделал уроки на неделю вперёд.
И вот сейчас взрослый мужик по имени Дмитрий стоял посреди комнаты. Мужик знал про свой детский кошмар, знал, откуда ждать его. Но кошмар, на то и кошмар: настоящий кошмар появляется неожиданно и нападает оттуда, откуда его не ждёшь… Краем глаза Дима увидел, как одеяло на детской кровати вдруг вздыбилось волнами. Он вздрогнул и отпрянул, это спасло его. Чёрные пальцы лишь зацепили шею, оставив на ней красные борозды. Рука промахнулась. Пролетев на большой скорости метра три, она резко остановилась и замерла, зависнув в воздухе. Диман лихорадочно огляделся в поисках какого-нибудь оружия. Сильный удар в челюсть отбросил его к стене, как раз к тому месту, где висела его хоккейная амуниция. Клюшка в руках придала некоторую уверенность.
– Ах, ты погань, так ты не только душить умеешь, но и боксируешь, посмотрим, играешь ли ты в хоккей.
Он коротко замахнулся и попал-таки по чёрному обрубку. Рука потеряла субординацию и глухо шмякнулась на пол. Диман вложил в следующий удар всю свою дурь, но рука увернулась и на пальцах забежала под кровать. Дима просунул вслед за ней клюшку и стал колотить ею. Это продолжалось недолго, клюшку с силой вырвало у него из рук, и прежде, чем он успел отбежать в сторону, рука вцепилась ему в горло. Хватка была изуверски жёсткой. Дима захрипел и попытался оторвать бестию от себя, но та, приподняв его над полом, опрокинула на пол на спину. Он стал задыхаться, неотвратимо подползала предсмертная агонизирующая паника. Неимоверным усилием воли ему удалось встать, опрокидывая всё на своём пути, он прошёлся по комнате бульдозером.
– Только бы не узнал никто, какой смертью кану, засмеют…
Слабый намёк на чувство юмора придал ему силы, когда, казалось, что конец близок, из глубины подсознания пришёл голос отца:
– А знаешь, как поступил бы я на твоём месте, если бы мне стало страшно? Я бы подошёл к пианино и заиграл…
Пианино было в метре от него. Он с грохотом откинул крышку и, почти теряя сознание, заиграл свою «шедевральную» композицию №1 – «Чижик-пыжик». С первыми музыкальными звуками железная хватка руки чуть ослабла. Он стал бить по клавишам громче, с каждым ударом становилось легче дышать. И когда он стал просто лупить по клавишам, чёрный обрубок не выдержал и присоединился к его неистовому, вдохновенному исполнению. Надо заметить, чёрная пятипалая бестия играла гораздо виртуознее Димана, в отличие от него не одним, разбитым от единоборств, пальцем, а всеми пятью. Получилась игра пусть не в две руки, но в шесть пальцев. Пожалуй, никто и никогда на этой планете не исполнял «Чижика-пыжика» с таким торжеством и вдохновением, как этот неожиданный странный дуэт. Когда произведение исполнялось в двадцатый раз, Дмитрий отдышался и полностью пришёл в себя. Подсознание голосом отца сказало:
– И вот тут-то я резко закрою крышку и вмиг переломаю ей все пальцы.
Диме оставалось лишь последовать совету отца. Крышка чёрного пианино сделала своё чёрное дело: рука безвольным комком с глухим звуком шмякнулась на пол. Агония была короткой, через несколько секунд на полу лежала безжизненная ампутированная конечность. Диман смачно харкнул на неё и пнул босой ногой.
– Сдохла, гадина. Из-за тебя чуть не стал пианистом. Жаль, что бабка Джильда не слышала моей игры, наверняка, гордилась бы.
Дима подошёл к кровати и сел, взял с подушки пушистого аквамаринового ёжика, пригладил пушистики и поцеловал в розовый носик.
– Знаете, черти, а я вам благодарен, хотя благо дарить вам не очень-то хочется, благо – это не ваша стихия. Но всё равно признателен вам за то, что удалось, пусть ненадолго, но вернуться в свой мир детства. И даже ваш чёрный обрубок не испортил впечатление.
Вновь запахло мамиными пирожками, ожил паровозик. Мир детства, мир янтарного счастья встретил его, будто никуда и не уходил и не оставался где-то там вдали прожитых мгновений его бытия. И так не хотелось покидать эту комнату. Но надо было встать и идти. Мир грёз и воспоминаний – это мир иллюзий, а они, как круги на воде, зыбки и уходящи. Сейчас надо было уходить, путь не был пройден до конца. Вторая дверь ждала его. Он встал, подошёл, открыл и шагнул…