Черти, в смокингах и шляпах, длинной чёрной змеёй выходили из белого Суицида, процессия двигалась в сторону Дмитрия. Тому оставалось лишь порадоваться за свои ноги в белых тапочках и ждать. Ожидание длилось не очень долго, молчаливая процессия подошла. Во главе её был чернопальтожник. На плече Адзиллы, как и на плечах всех других демонов в человеческом обличие, сидело по глумливому чёрту. И тех и других было не меньше трёх сотен.

– Чёрные, не многовато ли вас на одного меня? – Дима нащупал свой нательный крестик и перекрестился. – От вас столько черноты, будто в саже всё перемазано. Дома-то что не сидится, в своём больном Суициде, воняющем мразотной стерильностью?

Адзилла усмехнулся.

– Как всегда дерзить пытаешься, члвк Д.. Наглеешь час от часу всё более. А не чрезмерно ли у тебя завышенное самомнение? Думаешь, справился с болтливым рыжим шутом, и теперь тебе всё по силам? Что бы ты делал без вмешательства и помощи оборванца, бродяги Странника и его служки-очкарика? Если бы не они, ты так бы и мычал, бессильно дёргаясь и махая кулачонками. Что ж, тебе удалось без потерь пройти и отыграть свою роль в трёх актах нашего Мерлизонского балета. Но знай, это была лишь прелюдия перед главным актом – Исходом. И вот сейчас, выходит, что ты сам его приблизил и принял. А ведь Андреалфус неожиданно, не по сценарию предлагал тебе свободу, сказал, что ты можешь проваливать на все четыре стороны. Но ты опять-таки выбрал Исход, сам выбрал, заметь, – Главный Исполнитель замолчал и смачно, высморкнувшись, харкнул на жёлто-зелёную траву.

– Ты же говорил, что б я не плевался, мол, стерильность вашу нарушаю, – не сдержался Диман.

– Я плюю на вашу траву, на вашу землю, на ваш мир, члвк Д. Я харкал на твою землю, топтал и жёг её более двухсот лет игом своим с тринадцатого века, я жёг вас в начале девятнадцатого века, я стирал с лица земли ваши города в прошлом веке, и сегодня наша свастика, стирает с лица земли ваши православные кресты, – выдав всю эту тираду, Адзилла подчёркнуто равнодушно повернулся спиной к человеку и громко обратился к толпе бесов:

– «Он сказал им в ответ: хотите ли, отпущу вам царя иудейского? Ибо знал, что первосвященники предали его из зависти. Но первосвященники возбудили народ просить, чтобы отпустил лучше Варраву. Пилат, отвечая, опять сказал им: что же вы хотите, чтобы я сделал с тем, которого вы называете царём иудейским? Они опять закричали: распни его! Пилат сказал им: какое же зло сделал он? Но они ещё сильнее закричали: распни его!».

Когда Адзилла, уподобясь Пилату, задавал вопрос, черти играли роль народа Иудейского, громко крича: распни его! Причём орали и демоны в смокингах, и чёрная рогатая мелочь. После последнего выкрика зависла некоторая пауза, которую прервал демон в пальто:

– «И привели его на место Голгофу, что значит «лобное место», и давали ему пить вино со смирною, но он не принял. Распявшие его делили одежды его, бросая жребий, кому что взять. Был час третий, и распяли его. И была надпись вины его: «царь иудейский».

Дима прервал эту бесовскую сцену, громко выкрикнув:

– Изя, брат, ты где?!

Бесы замолкли, повисла гнетущая тишина.

– Изя, ты где? Отзовись…

Тишина отозвалась безмолвием.

– Ты забыл о троекратии, – злорадно ухмыльнулся Адзилла.

– Изя, ответь, если ты здесь!

– Здесь он…

Из глубины процессии послышался негромкий ответ, голос показался Диме знакомым. Это был голос одного из охотников за Изиными ушами, голос Тёмы. За голосом Тёмки явился внутренний голос:

– Что, Диман, свершилось то, о чём каркали черти? Это и есть Исход? Значит, Изю сейчас будут казнить через распятие? И что ты будешь делать? Что предпримешь?

– Я не знаю… Странник сказал, что Исход предрешён и неизбежен… Сказал, когда всё закончится, я должен развеять из мешочка святой прах по ветру, мол, вся нечисть тогда сгинет… – Дима нащупал мешочек, он был туго завёрнут и перетянут под завязкой в штанах.

– А до этого момента ты будешь наблюдать, как распинают, истязают и убивают Изю?.. Будешь молча смотреть на его страдания и муки?.. Не отречением от Юли ты, тем самым отречёшься от брата своего, отречёшься трижды… Сможешь стать Петром?.. А если Тося тебя спросит: где брат твой, Изя?.. Так и ответишь: разве я сторож брату моему?.. Спросит: почему распяли его, а не тебя?.. Ведь это из-за тебя!

– Я не знаю!.. Что ты хочешь от меня?! – внутренний голос заткнулся, вместо него голос Адзиллы вернул Димана в реальность.

– Что притух, члвк Д.? Сказать что желаешь? Слово нужное от тебя услышим? Как у вас сказано: «В начале было слово…». Начни же с этого главного для тебя «слова», «словом» начнёшь, «словом» закончишь… Все страдания для брата твоего да и для тебя самого в ту же секунду и закончатся. Придёт смерть, но лёгкая и быстрая, глазом не успеете моргнуть… Просто и коротко произнеси: «Отрекаюсь», можешь даже шёпотом, чтоб никто, кроме меня, не услышал… может, и твой бог не услышит… шёпотом… Молчишь? Попытка номер один сгорела, осталось две.

Главный Исполнитель повернулся к демонам и отдал короткий приказ:

– Расступитесь! Иди за мной, – бросил он.

Изя находился в середине процессии. Он был босым и нагим, лишь набедренная повязка прикрывала малую часть тела, покрытого синюшно-чёрными кровоподтёками, ранами и ссадинами. Он был измождён и истерзан, в крови, грязи, поту и, тяжело дыша, с трудом держался на ногах. Большой деревянный неотёсанный крест глубоко врезался в мягкое, но сильное плечо. Терновый венок, судя по всему, был надет давно, кровь заливала лицо, застилая глаза, рот, смешивалась с кровью на теле. Рядом с ним стояли двое неудавшихся охотников за его ушами – Тёма и Гога. Они были без терновых венков, но тоже изрядно истерзанные, каждый держал свой крест.

– Не удалось-таки наёмникам выйти из города, завязли в омуте с чертями, – подумал Дмитрий. – Творящий чёрные дела, к чёрным и попадёт. Всё закономерно и предначертано.

И снова его мысли прервал Главный Исполнитель.

– Прежде чем мы двинемся в последний ваш путь на Голгофу, – демон запнулся, но продолжил: – Нет, не на Голгофу, назову её, скажем, гора Брокен, а лучше, по-вашему, Лысая гора, у вас таких гор для шабашей уйма, тьма тьмущая. Так вот, прежде чем тронемся, я поведаю тебе некоторые факты в деталях о смерти на кресте вашего иисуса христа, их более полусотни. Но тебе, чтобы ты подыхал с чувством глубокой вины и душевной боли за то, что не просто не смог спасти своего брата-выкреста, но, по сути, сам обрёк его на муки и страдания своим неотречением от женщины, я приведу лишь часть ужасающих фактов о распятии. Слушай и внемли о казни, которая была изобретена триста лет до вашей эры вами же, че-ло-ве-ка-ми, так вы себя называете. Как вас называем мы, ты знаешь. Это было наказание для самых злобных душегубов, отцеубийц. Вы же сами казнили его как лютого злодея, обрекли на медленную и мучительную смерть. Вы с нашим дьявольским упоением вбивали огромные гвозди в запястья и голени своего мессии, раздробив его кости и перебив срединные нервы. Представляешь, какую боль он испытывал, извиваясь и дёргаясь в судорогах, всем телом повиснув на этих гвоздях. Уже через несколько минут после распятия его плечи, локти и запястья были вывихнуты, руки стали длиннее более, чем на двадцать сантиметров. Ваш псалом так и глаголит: «Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались». После того, как были вывихнуты все суставы вашего спасителя, его вес тела вызвал давление на грудную клетку. Она вытянулась вверх и наружу в самом неестественном состоянии максимального вдоха. Чтобы выдохнуть, он должен был двигаться на перебитых костях всё время вверх и вниз – боль, боль, боль!.. Он не пил более пятнадцати часов до казни, как и твой еврей-выкрест, на кресте умирал от жажды, в псалтыре так и говорится: «Сила моя иссохла, как черепок; язык мой прильпнул к гортани моей, и ты свел меня к персти смертной»; «сердце моё сделалось, как воск, растаяло посреди внутренности моей». Ваш спаситель умирал в течение шести часов, после самых мучительных и ужасающих пыток, когда-либо изобретённых вами, че-ло-ве-ка-ми… Это лишь малая толика из того, что чувствовал сын божий. Такие же страдания и мучения на таком же кресте будет испытывать твой погубленный брат-мешумад. Ты сейчас всё для этого делаешь. Ты будешь на это смотреть, как смотрела мать, братья и сёстры христа…

Дмитрий попытался подойти к Изе, но голос Адзиллы остановил его:

– Прежде, чем сделаешь шаг, обернись.

Дима остановился, но не обернулся и тихо спросил:

– Если не обернусь?..

– Тогда не говори потом, что я тебя не предупреждал. Может так случиться, что все твои усилия по спасению детишек были напрасны.

Диман резко обернулся: в руках одного из демонов в смокинге был голенький младенец. Лезвие ножа плотно прижималось к шее новорожденного. Дима явственно увидел, как билась жилка на беззащитной шейке. Адзилла, садистски улыбаясь, вплотную приблизился к Диме и, наклонившись, прошептал в ухо:

– Ты случайно не помнишь, какое сегодня число? А я помню: пятница, тринадцатое. Сегодня наш самый лучший день, как у вас говорят, красная дата по календарю. Значит, лучший чёрный день для жертвоприношения. Это непорочное дитя, чистый ангелок – первая жертва… от тебя. Я дрожу от нетерпения и предвкушения того, что сделаю. Хочешь попробовать невинную кровушку? Тебе понравится, даже не сомневайся. Всё когда-нибудь случается впервые.

– Не-на-ви-жу! – почти не шевеля губами, чётко выговорил Дима.

Адзилла неожиданно крепко обнял Дмитрия, так, что тот не мог ни пошевелиться, ни отстраниться. Демон вновь зашептал ему в самое ухо:

– Ты не поверишь, но я люблю тебя, люблю даже сильнее, чем твой господь, ведь я здесь, рядом. А где твой бог? Он вам заповедовал: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас», – демон говорил с чувством. – Я люблю тебя, как брата, ибо близится миг, когда ты станешь одним из нас, нашим братом. Вопреки своей воле, вопреки своему рассудку, ты встанешь в наши ряды, пополнишь наш легион. Вспомни слова: «…иисус сказал ему: выйди, дух нечистый, из сего человека. И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: легион имя мне, потому что нас много». Готов держать с тобой пари, что ты вступишь в наше братство, станешь братом моим… Ставлю свой хвост против твоего креста. Ставки сделаны, ставок больше нет.

– Отдайте ребёнка, ироды! – глухо произнёс Дмитрий.

– На, – с готовностью ответил Главный Исполнитель и, забрав младенца из рук беса, протянул Диме.

Что-то непонятное происходило сейчас. Эта неожиданная доброта от чёрта была явно неспроста. Но невозможно было не взять этот дрожащий, замёрзший беззащитный комочек. Дима принял его и прижал к себе, стараясь согреть своим телом.

– Ну вот, ты и взял невинное дитя, иначе и быть не могло. Как же, гуманность, человеколюбие, эти качества ещё не утратили для тебя свой смысл… пока не утратили. Но позволь дать тебе один совет: держи крепче это дитятко, ибо, если отпустишь его хоть на мгновение, кровь таких же восьми беззащитных ваших детёнышей, невинных агнцев, оросит эту землю, – Адзилла коротко свистнул, перед Диманом предстало восемь чертей, каждый из них держал по ребёнку, и восемь лезвий были приставлены к восьми тонким шейкам.

– Что, гробовщик, похоронных дел мастер, не ожидал такого развития событий? – Адзилла был в словесном экстазе. – Это эпилог нашего Мерлезонского балета – Исход, который все так долго с нетерпением ждали и приближали его. Твоя помощь в этом приближении просто неоценима. Итак, с этого момента для тебя табу: отпустишь дитя из рук своих, коснёшься еврея своего или креста его – все девять младенцев умрут, им перережут горло, а значит, их смерть будет на твоей совести, на твоих руках. Тебе не удастся отмыть их, как Понтию Пилату. Думаю, я достаточно чётко и ясно изложил суть происходящего момента. Привал окончен. Вперёд, на Лысую гору! Нас ждёт шабаш…

Изя и оба охотника за ушами взвалили на себя свои кресты и тяжело двинулись в путь. Изя был без очков. Его когда-то пухлые губы сейчас были покрыты кровавыми корками. Глаза, умные, добрые, всепонимающие и всепрощающие глаза, к которым Дмитрий за годы дружбы так привык, теперь были другими – спокойная, холодная уверенность была в этих глазах. Они выбрали свой путь и готовы были пройти его до конца. И не было в них ни обречённости, ни страха, ни пустоты: светом и верой горели они. В воспалённом мозгу Димы всплыли когда-то рождённые им четыре строки:

– Он шёл тяжело, не видя дороги.

Казалось, он умер, и живы лишь ноги.

И вместо лица – уставшая маска.

Глаза лишь светились покоем и лаской…

Когда процессия прошла мимо, Дима прижал ребёнка и пошёл вслед. Адзилла и восемь демонов с младенцами шли рядом. Колонна медленно удалялась от белого города. Вдали перед скальными образованиями показалась пологая гора. Это был конец пути – Исход, Исход этот неотвратимо приближался. У подножия склона Изя споткнулся и упал. Дима дёрнулся к нему, но садистская улыбка и восемь ножей на тонких шейках остановили его.

– Изя, брат, брось крест, пусть сами тащат! – крикнул он другу.

Изя ничего не ответил, только посмотрел на него, поднялся, взвалил крест и упрямо стал взбираться наверх. Дмитрий крепче прижал к себе ребёнка и поцеловал его в нежное, тёплое темечко.

– Что, малыш, домой, к мамке хочешь? Постараюсь вытащить тебя и твоих собратьев отсюда, надеюсь на помощь Странника с философом. Молчишь, карапуз… Тебе бы сейчас к материнской титьке, под тёплый родной бок. Но ты молодцом держишься. Я бы на твоём месте орал так, что соседи сбежались бы, а черти разбежались, – карапуз что-то залепетал, загукал и стал трогать малюсенькими пальчиками нос, губы, щёки Димана.

Всякому пути рано или поздно приходит конец, закончился и этот путь. Чёртова голгофа приняла их, обдав сильным порывом ветра и пыли. Спектакль, подготовленный бесами, был чётко спланирован и отрежессирован, сцена и декорации подготовлены и приведены в полный порядок; ямы под кресты вырыты, молот с гвоздями томились в ожидании своих жертв. Демоны образовали большой круг, в центре которого оказались три жертвы, Дмитрий с младенцем и восемь бесов с детьми. Адзилла распахнул пальто и, приблизившись к Диме, бесцветным голосом процедил:

– Второй шанс даю тебе, члвк Д.: слово, произнеси слово! Умрёте, как люди, твой выкрест не познает крестные муки и страсти христовы, Гогу и Тёму отпущу, младенцы будут спасены. Только одним словом ты можешь спасти столько жизней! Девять из них ведь совсем невинные!

Дима не смотрел на демона в пальто, он видел перед собой только глаза измождённого, окровавленного брата. Изя тоже смотрел на него и в отличие от двух других мучеников, уронивших кресты на землю, шатался, но держал на плече свой.

– Изя, отпусти ты крест, – Дима не выдержал, тяжёлый ком подступил к горлу.

Друг продолжал держать свою нелёгкую ношу и, обращаясь к Диману, прохрипел:

– Не верь ему… он лжёт… дьявол – отец лжи…

Адзилла выдернул из-за полы пальто чёрный тяжёлый бич и хлестанул по окровавленной спине мученика, тот упал на колени, крест глухо рухнул на землю. Демон отвернулся от Изи и отдал приказ бесам:

– Уберите еврея в сторону и подготовьте этих двух вонючих псов.

Двое рогатых подбежали к Изе и оттащили его в сторону. Обоих охотников опрокинули на кресты, прижав руки и ноги. Два мелких чёрных беса, подпрыгивая и глумясь, поднесли молот и гвозди крупному демону в смокинге, Диман узнал его. Плотником был рыжий бульдог-Боря из морга, он же банщик, он же фашист из Освенцима. Гестаповец подошёл к лежащему на кресте Гоге и насмешливо бросил:

– Страшно, члвк? Руки и ноги держите, чтоб не дёргался! Надеюсь, гвозди качественные? А то в предыдущий раз гнулись, окаянные… всё через жопу делают…

– Прошлая партия была из Чехии, – прокомментировал один из держащих руки демонов.

– А эта откуда? – бульдог сплюнул и приставил длинный штырь к запястью жертвы, которую било крупной дрожью и от страха явно прослабило.

– Эта из Германии, земля Рейн-ланд-Пфальц, отличные гвозди, крепкие, не гнутся, – обыденным голосом заверил помощник.

– Роммель, ты так рекламируешь эти гвозди и эту землю, словно дядьку своего родного лоббируешь, – усмехнулся рыжий амбал в смокинге.

– Откуда прознал? – искренне удивился лоббист. – Мой дядюшка, группенфюрер Людольф-Герман фон Альвенслебен, в те славные времена здорово потрудился на этих территориях, зачищая их, а потом и в Польше попотел. Он как раз из тех земель, откуда эти славные, крепкие гвозди. Бей, не жалей.

Пока происходил сей «милый» диалог, Гога извивался, как дождевой червь, и бился в безмолвных конвульсиях, взгляд его безумно метался, словно ища помощи и спасения. Но как только прозвучал первый удар молота, место казни разорвал безумный вопль боли.

– Что орёшь, как потерпевший? – вроде как удивлённо спросил истязатель и двумя следующими профессиональными ударами вогнал в запястье гвоздь по самую шляпку.

Потерпевший завопил ещё громче и истошнее. Распластанный рядом Тёма, лихорадочно вращая головой, не выдержал и взмолился:

– Не надо! Прошу вас, пощадите!.. За что?!..

– А ты думаешь, и впрямь не за что? – демон повернул к нему голову перед тем, как занести молот и взяться за вторую руку. – Или ты считаешь себя и подельника своего безгрешными? Так, даже того, кого вы называете мессией и спасителем, его, чистого и непорочного, особи из вашего же племени и распяли… Уверен, будь вы там, тоже приняли бы участие в казни, ещё и, наверняка, самое активное…

– Но Варавву отпустили! – через боль прокричал Гога. – Чем же мы хуже того грешника?

– Да, вы оба, я смотрю, знатоки евангелия, – подал голос Главный Исполнитель, доселе молча наблюдавший за происходящим.

Он подошёл к трясущемуся Гоге и, положив ему руку на голову, сочувственно произнёс:

– Вы же сами придумали себе успокоение: «бог терпел и нам велел!», так, потерпите немножко. Какие-то неженки сегодня нам достались, не дотронься до вас. А ещё киллерами отменными считались у себя, безупречную репутацию профессионалов имели… Убивать-то оно, конечно, легче и приятнее, чем самому быть бараном на закланье. У нас же облажались, даже уши у беспомощного кудрявого еврея не смогли отрезать, бездари никчемные. Заканчивайте быстрее с этими двумя! – приказал бесам Адзилла и отошёл в сторону.

Когда вколачивали последний гвоздь в голень, Гога потерял сознание. Тёма оказался ещё слабее и отключился уже на втором гвозде. Кресты обоих распятых подняли и установили в гнёзда в земле.

– Приведите этих червей в чувство, не хрен спать, так всю жизнь можно проспать и профукать… – с издёвкой скомандовал Адзилла.

Бесы окатили распятых ледяной водой из вёдер, те пришли в чувство, но уже не кричали, а безмолвствовали, дёргаясь на крестах в сильных, беспорядочных конвульсиях.

Главный Исполнитель, крутя хлыстом, подошёл к Дмитрию.

– Нравится, члвк? То же самое сейчас произойдёт с твоим братом по жизни, вере и духу. Ты этого хочешь? Желаешь, чтобы мы произвели с твоим выкрестом погубленным обряд квазигиюр? Ты этого ждёшь? Как это ни громко прозвучит, но только в твоей воле, в твоей власти всё это прекратить! Ты сейчас можешь стать богом для своего Изи и для этих девяти невинных детских душ. Или так трудно быть богом? У дона Руматы-Антона это не вышло, но у тебя может получиться. Ну же, у тебя есть такой шанс – шанс стать богом! Просто захотеть и стать! Это же так легко и, действительно, проще простого! Всего одно слово, и ты – бог! Отрекись от женщины, не отрекайся от брата! Не будь Петром – не станешь Каином!

– Не верь ему, Даман, – Дима, наконец, услышал голос брата. – Помни, что сказал Странник… Исход предрешён, и я готов к нему. Адзилла лжёт… Что бы ты ни сделал, ни ответил, они всё равно убьют меня. Я знаю, знаю это… Странник приходил ко мне, он открыл всю правду и благословил меня. Ты ещё жив только потому, что не отрёкся от своей женщины, не предал свою любовь. Странник сказал, что, не отрекаясь, ты сможешь не только выжить, но и уничтожить всю эту нечисть. Суицид, этот город – порождение дьявола, зла и греха, ты должен и сможешь сбросить его обратно в ад, там, на самом нижнем уровне, в преисподней, его место. Что бы ни случилось, не верь демонам, помни, что дьявол – отец лжи… И ещё… Я знаю, как окончательно одолеть это стерильное порождение преисподней, этот белый город Суицид… Я знаю Слово… и ты его знаешь… в троекратии его сила. Помнишь, Странник говорил про тленность, она и есть – суть и сущность зверя, сатаны и всех его чёрных демонов. Антипод тленности…

– Заткнись! Закрой свою пасть, абрам погубленный! Ещё слово, и глотки младенцев будут перерезаны! – злобно прошипел Адзилла и взмахнул бичом.

Первый удар плети пришёлся по лицу и груди Изи, разлетевшись брызгами крови. Следующий удар приняли плечи и спина Дмитрия, он упал, но тут же поднялся.

– Да придёт Исход! – демон в пальто торжественно поднял руку и подошёл к Изе. – Значит, говоришь, в троекратии его сила. Я готов произнести трижды, как заказывал: Распните его! Распните его! Распните его!

Тотчас черти налетели на Изю, повалили, придавили руки и ноги к кресту. Дима рванулся было к другу, но восемь бесов встали перед ним, подняли восемь младенцев, и восемь ножей врезались в невинные шейки. Рыжий Боря с молотом в одной руке и гвоздём в другой торжествующе посмотрел на Дмитрия и злорадно, сквозь зубы процедил:

– Помнишь в морге мой нос и мои слова?.. Я тогда обещал, что достану тебя из-под земли и в преисподней найду?.. Как видишь, достал и доставил в эту преисподнюю. Вы сейчас в аду и сполна познаете его, члвк Д., – рыжий чёрт загоготал, как мерин, и по-чёрному попытался юморнуть: – Как там, у вашего классика Николая Васильевича: «Я тебя породил, я тебя и убью!», а у меня ещё круче: я его помыл, я его и распну! Вот это настоящая классика! Ха-ха-ха! Держите выкреста, сейчас будем мешумада погубленного развыкрестовывать, квазигиюрить…

Он наклонился над беспомощным, обездвиженным телом и, приставив гвоздь к запястью жертвы, прорычал:

– Не бойся, абрам, я тихонечко, аккуратненько, будто комарик укусил, будто прививка от манту. Но это будет наша прививка, прививка от святости. Ты ничего и не почувствуешь, расслабься и получай удовольствие…

Первый удар прозвучал глухо, но эта «глухость», словно выстрел, в клочья порвала тишину и, оглушив Дмитрия, поглотила первый крик боли Изи. Были ещё удары, много ударов… Брат, распластанный на кресте, кричал… кричал и сознания не терял…

Диман, стиснув зубы и прижав младенца к груди, в бессилии, молча смотрел на эти пытки. Сердце его не молчало, оно вопияло, и в бешенном ритме рвалось, чтобы, разорвавшись, разнести всю эту нечисть из ада… В миг, когда, казалось, это случится, он почувствовал присутствие Странника, его тёплые руки. Светлый старец словно прикоснулся невидимыми ладонями к его голове и сердцу и тихо, но с безмерной верой и уверенностью произнёс:

– Живи! Ты должен жить! Смотри на всё это, рыдай душой и сердцем своим, но живи… Тело его сейчас в муках и страданиях, душа же нашла, видит Свет и идёт к нему. Сказано: каждому воздастся по вере его. Тленность – от безверия, жизнь – от веры. Он верит, и ты должен иметь такую же непоколебимую веру, как у него, брата твоего. Как свершится Исход, ты знаешь, что делать: святой прах в складках твоей одежды станет Омегой для этой тьмы, он станет Альфой для Света, Истины и Жизни. После Исхода за тобой останется последнее Слово, в троекратии его сила… А сейчас стой, живи и смотри…

Удары молота смолкли, Изя молчал, но был в сознании. Рогатые, используя верёвки, подняли крест с распятым телом. Демоны в смокингах и мелкие черти, завершив все экзекуции, уселись на землю, образовав плотный овал вокруг трёх распятых. Черти с младенцами сели рядом с крестами. Стоять остались только Дмитрий с грудничком в руках и Адзилла, спрятавший плеть, но доставший свой чёртов меч с тремя шестёрками. Наступила мёртвая тишь, только ветер заставлял роптать траву и бурьян на склонах. Через время к этому ропоту присоединились стоны, хруст костей и сухожилий двух распятых «охотников». Изя, стиснувший зубы и сжавший до посинения губы, не стонал, но так же, как другие два мученика, не в силах был сдерживать конвульсии, судороги и корчу…

Дима в бессилии и отчаянии, не выдержав, поднял голову и выкрикнул в серое небо:

– И что мне делать?! Стоять вот так и смотреть?! Смотреть на эти страдания и муки?! Стоять, смотреть и ничего не делать?! Лучше сдохнуть, но не видеть этого! Это выше моих сил!.. Кто-то услышит меня?! Как мне ещё вопить?!

Услышали, услышали и безудержно загоготали, заржали, завизжали… черти, всей своей оравой вскочили и пустились в бешеный демонический пляс и хоровод. И когда, казалось, что ничто и никто не остановит эти сатанинские пляски и вакханалию, тихой, но непреклонной поступью вновь пришёл голос белого Странника. Для Дмитрия, как по мановению волшебной палочки, остановилось мгновение, остановились и заткнулись демоны. Нечисть не просто остановилась, она замерла, тьма словно застыла. Голос же принёс с собой Свет и Жизнь, а с ними и какой-то не по-земному светлый покой:

– Что, Димуль, словно остановилось мгновение, как в истории с Фаустом? Не бойся, Мефистофелем здесь не пахнет. Это я, по воле Господа, приостановил его, чтобы напомнить, что ничего не даётся человеку сверх его сил. Не бывает непосильной ноши, если вера твоя крепка и непоколебима. У брата твоего такая вера. Такой она должна быть и у тебя. Если ещё хоть раз заскулишь и заноешь, что, мол, лучше сдохнуть, я мелкого очкастого философа своего пришлю. Он-то тебе быстро мозги вправит и излечит от стоеросовости!

– Отче, только не его! – искренне взмолился Диман.

– То-то. Тогда слушай и внемли. Ещё раз вбиваю в тебя, не гвозди в крест, но слова-гвозди в душу. Так вот, чтобы сгинули все эти исчадия ада, а мерзостный белый город, демонический Суицид, провалился в преисподнюю, ты должен жить, стиснув зубы, собрав все свои силы и волю в единый кулак, но жить, жить, жить! И вновь повторю: вера твоя должна быть непоколебимой, тогда она станет несокрушимой, и, как следствие, сокрушающей всякую нечисть и тьму, – голос смолк на миг, бесы продолжали быть немой, застывшей картинкой.

– Сейчас мгновение для тебя, по воле Господа, остановилось. Но когда я уйду, время, опять же, для тебя, тронется дальше. Тебе, кровь из носу, необходимо будет ждать конца Исхода. Постарайся понять, пусть не разумом, но чувством, душой и духом своим, ту, возможно, витиеватость, что сейчас произнесу, но ты внимай и слушай.

– Исход – это исходная данность. То есть, то, что сейчас происходит и произойдёт, не тобой дано и не от тебя исходит, а значит, не тебе эту данность менять, это не в твоих силах. Поэтому ты просто должен принять эту исходную данность – Исход, который уже предрешён и неизбежен. И только после свершения Исхода, наступит твоё время, время святого праха и Слова. Что касается времени, субстанции неподвластной нам, человекам, то она – река, а все реки текут, и каждый из нас плывёт по течению своей реки. Но у каждой реки есть берега, они бездвижны. Я уйду сейчас, а ты попробуй выйти на берег. Пусть время-река течёт, ты же отбрось все свои эмоции, желания, сомнения и зацепись за берег, всеми фибрами своей души зацепись. И пусть тебе пока не подвластна вечность, но за берег-безвременье ты сможешь зацепиться, это в твоих силах. Ты войдёшь в реку снова, когда прозвучит набат, и придёт твоё время…

Голос вновь смолк, но через паузу тихо хмыкнул и с лёгкой иронией закончил:

– Митя, понял ли что из сказанного или юного целителя от стоеросовой болезни прислать?..

– Не надо…

Это «не надо» стало спусковым крючком для выстрела… хлёсткого выстрела плети Адзиллы. Она прошлась по трём распятым телам, заставив два из них выдать сдавленные крики. Изя молчал… Хоровод бесов и шайтанов вновь закружился в своей пляске смерти, Mortis Saltatio… Но Дмитрий ступил-таки на берег своей реки, напутствие Странника с волей Господа помогли это сделать. И как только ступил, дикое, шумное действо с несколькими сотнями беснующихся демонов обернулось голограммой, хоть и трёхмерной, но вмиг ставшей мёртвым стоп-кадром, просто заполненным чёрной нежитью. В этом сюрреалистическом полотне жили лишь глаза брата, распятого на кресте. Эти глаза снова и снова повторяли:

– Не бойся, жди, верь и проси… проси силы у Господа! Не бойся, жди, верь и проси… Не бойся, жди, верь и проси…