* * *　

— Подведем итоги, — сказал Громов, — Бери стул, садись.　

Курков приготовился слушать, раскрыл папку с планом расследования.　

— Итак, часть преступников мы обнаружили. Голубцова, Мотина, Панина, Кротова и Зинину связывает одна веревочка. Мы узнали способ хищения. Что еще?　

Курков вздохнул, виновато улыбнулся.　

— Пока все. Разве еще вот… Мы знаем, что продана одна флейта и одна труба…　

— А где шесть труб? Где фагот? Где еще две флейты? Где три саксофона? Ты понимаешь, что значат эти вопросы? А вот что: либо те, кого нам удалось задержать, не все рассказали, либо…　

— Либо мы знаем не всех участников шайки.　

— Да. Я думаю, что здесь и то, и другое.　

— Значит, надо работать.　

— Закономерный вывод, — улыбнулся Громов, — с чего сегодня начнем?　

— Давайте так. Сначала допросим Зинину, а потом навестим Свирина. Поставим точки над «и».　

— Ну, что ж, согласен. Только чтоб не терять время сделаем так: Свириным займешься ты, а Зининой я. Кроме того, необходимо задержать Голубцова.　

…Клавка плакала. Громов смотрел на ее вздрагивающие плечи и ловил себя на мысли, что ему почти жалко эту в общем-то еще совсем девчонку.　

Не первый раз появлялось у Громова такое чувство. Пожалуй, оно всегда сопутствовало ему при допросах, очных ставках. Нет, это была особая жалость. В ней ничего не было от той жалости, которая заставляет стыдливо класть в протянутую руку попрошайки пятак или вынимать платок и промокать вдруг набежавшую слезу. Это была жалость человека к человеку. Было жалко, что кто-то ушел из настоящей жизни. Эта жалость заставляла бороться за человека… Однажды Громову сказали:　

— А вы, оказывается, мягкотелый.　

— Мягкотелый? — обозлился Громов. — Нет! Я просто смотрю в будущее. Сегодня — это преступник, мой противник. Завтра — это человек, которого мы перевоспитали, равноправный и полноценный член нашего общества. А чтобы сделать его таким, нужно быть не только оперативным работником. Я за то, чтобы однажды, в какой-то момент, оперативный работник уступил место воспитателю, старшему товарищу того, кто попал в беду…　

— Ну что, Зинина? — спросил Громов. — Все погибло, так что-ли? Жить, наверное, не хочется?　

Клавка, кивнула.　

— Знаете что, давайте мы сейчас об этом говорить не будем, хотя, я уверен, вы не правы. Потом поймете почему.　

— Я сейчас хочу… понять.　

— Хорошо. Вот вы пошли в загс. Пошли, несмотря на то, что паспорт у Николая фальшивый, что рано или поздно до вас с ним доберутся. Почему же вы пошли?　

— Надоело мыкаться. Семьи хочу, детей хочу.　

— Но вы не видели перед собой глубокого оврага. Вы хотели перейти его по воздуху. Это глупо. А сейчас, чтоб его перейти, надо построить мост. А для этого надо трудиться. Собирать мост по кирпичику, по дощечке. Построить его и идти к своему счастью, чтоб каблучки стучали!　

— Шутите вы все, — улыбнулась сквозь слезы Клавка.　

— Нет, не шучу. Я серьезно. Только бывает так: кто-то хочет строить, а кто-то мешает. Вам тоже мешают, И скажу честно: я не знаю кто. А вы знаете. И можете помочь. И себе, и мне.　

Громов помолчал, подошел к Клавке.　

— Это будет фундамент вашего моста, Клава.　

Зинина наклонила голову, сказала едва слышно:　

— Черненко. Был такой у нас. Завскладом. Главный вор.　

* * *　

Во дворе базы Саша Бессонов увидел Голубцова. Беспокойно попыхивая сигаретой, тот крался вдоль ограды, что-то зажав в кулаке. «Интересно, — подумал Саша, перегибаясь через подоконник, — с чего бы это он запсиховал?».　

Но вот Голубцов исчез за стеной каменной сторожки, а еще через минуту, воровато высунув голову, огляделся и, как ни в чем не бывало, зашагал к стоявшему во дворе грузовику.　

— Ты на Ярославский? — спросил он у шофера.　

— Ну да… А что? — лениво сказал шофер.　

— Подбрось, а? Велят ехать на подмогу бригаде Барыкина.　

«Так ведь Барыкин-то здесь! — хотел было крикнуть Саша. — Зачем он врет? Хочет улизнуть? Не выйдет, гражданин Голубцов!»　

Саша еще больше высунулся из окна и крикнул:　

— Голубцов! Эй!　

— Чего вам? — хмуро спросил Голубцов.　

— Зайди. Тебя завскладом ищет.　

— Ну? — удивился Голубцов. — Разве? Он же только что велел мне на Ярославский ехать.　

И, повернувшись к шоферу, крикнул:　

— Поехали!　

«Пока я вниз добегу, он уедет», — подумал Бессонов и тоже закричал:　

— Стой!　

Взревел мотор тяжелого «Маза», и, тяжело переваливаясь на булыжниках, грузовик выехал за ворота.　

Это было нелепое, глупое положение. Видеть, как уезжает Голубцов, чувствовать, что за этим скрывается какое-то грязное дело и… бессильно стоять у окна… Но еще не поздно, нет! Если Голубцов действительно поехал на Ярославский вокзал, его можно будет разыскать!　

Саша опрометью бросился вниз. И только во дворе вспомнил: Голубцов что-то нес, что-то прятал, иначе зачем бы он так нервничал, оглядывался? Саша повернулся и бросился к домику сторожа.　

Кирпичная стена с остатками штукатурки. Сваленные в кучу старые водопроводные трубы, из-под которых выбивалась уже пожелтевшая трава. Ящик с цементом… Что тут мог прятать Голубцов? И где? Цемент? Но им пользуются чуть не каждый день. Стена? Но в ней нет ни одного сколько-нибудь пригодного углубления для тайника. Трубы? Трубы…　

Саша нагнулся, потом, не замечая, что пачкает костюм, почти лег на землю и стал по очереди заглядывать в каждую трубу. В той, которая была внизу, у самой стены, он нашел свернутый листок бумаги. Нервный, дрожащий почерк: «Мотин и Панин подмокли. Имейте в виду. Я — лататы в Ярославль. Свяжемся. Сизарь».　

— Ах ты… Ну, погоди…　

Напрасно вглядывался Саша в проезжающие автомобили — среди них не было ни одного с зеленым огоньком.　

«Еще несколько минут, и все пропало, — горько подумал Саша и шагнул на мостовую. — Ну, что ж, другого выхода у меня нет», — он сделал еще шаг и поднял руку.　

Взвизгнули тормоза. Из кабины высунулся водитель «Волги», широкоплечий старик в шинели с генеральскими погонами.　

— Вы что? С ума сошли, молодой человек?! Жить надоело? Зачем остановили машину?　

— По-понимаете, — вдруг начал заикаться Саша, понимаете, сбежал вор. Он на Ярославском вокзале. Я должен… Я обязан его поймать, товарищ генерал!　

— Садись, — сказал генерал. — И поехали. А то я еще в театр должен успеть.　

…На вокзале царила обычная сутолока. Как всегда спешили носильщики с чемоданами и узлами. Саше преградила дорогу какая-то женщина в яркой кофте. Она волокла мешок с визжащим поросенком и клетку с чижом. Саша пробежал зал ожидания, заглянул в лица нескольким спящим пассажирам и вдруг поймал себя на мысли, что так он никого и никогда не найдет. Тысячи людей… Сотни вагонов… Разве в состоянии один человек осмотреть и проверить все?　

— Гражданка Сидорова, потерявшая сына! Вас просят пройти к дежурному по вокзалу, — раздался из репродуктора строгий голос.　

А что если по радио? Немедленно?　

…Лейтенант милиции изумленно крякнул:　

— Здорово!.. Правда, здорово, парень! Если он, Голубцов твой, действительно здесь, будь спокоен — задержим.　

А еще через несколько минут тот же строгий голос объявил:　

— Товарищи работники милиции, стрелки охраны, проводники, граждане! На территории вокзала скрывается гражданин Голубцов, Ефим Георгиевич, который разыскивается. Его приметы…　

…Саша медленно шел по железнодорожным путям, заглядывая в вагоны, осматривая платформы, и думал: «Как все же хорошо, когда у тебя столько помощников! И если преступник ушел от тебя, разве сможет он скрыться от народа?»　

— Молодой человек! — вдруг услышал Саша чей-то хрипловатый голос. — Молодой человек!　

Саша оглянулся. Невысокий мужчина с палочкой.　

— Что вам?　

— Понимаете, — смущенно сказал мужчина, — инвалид я… А вы, я вижу, парень молодой, здоровый…　

— Ну и что? — настороженно спросил Саша.　

— А то, юноша, что вон на той платформе — видите, она контейнерами загружена — как раз и засел тот тип… Радио слышали?　

— Голубцов! — крикнул Саша. — Спасибо вам, товарищ!　

До платформы около пятидесяти метров. Двадцать метров… Пятнадцать… Как медленно ты бежишь, Сашка!..　

Голубцова он нашел на краю платформы. Скорчившись, тот угрюмо уставился в угол.　

— Привет, Голубцов, — сказал Саша.　

— Ты?.. Ладно же, теперь посчитаемся за все!　

— Ну, конечно, за все, — спокойно сказал Саша, — за все твои пакости, за все твои кражи.　

Сцепившись, они покатились по грязным, залитым мазутом доскам, и вдруг Саша почувствовал, как что-то твердое и острое кольнуло его в бок. Сжимая слабеющими пальцами шею Голубцова, Саша попытался подмять его под себя, но не смог и медленно откатился в сторону. Потом он услышал Заливистую трель милицейского свистка и чьи-то слова:　

— Отчаянный парень… Герой!

* * *

Ни разу в жизни не бывал Курков на колхозных собраниях. Представлял он себе, что собираются люди, выходит кто-то на трибуну, о чем-то говорит, гремят аплодисменты, звенит колокольчик председателя…　

Тут все было иначе. Сизым туманом повис под потолком папиросный дым. Вместо колокольчика кто-то отчаянно барабанит связкой ключей по графину. Все кричат, спорят о чем-то. И кажется, что невозможно навести тут никакого порядка.　

Но так Показалось только в первые минуты. Постепенно этот нестройный гул приобрел отчетливые формы, вполне понятное содержание.　

— Это чья же умная башка придумала? — кричал кто-то с задних рядов. — Отъелся на пасеке, а теперь в руководство, следы заметать?　

Курков с любопытством оглянулся, но кроме сизого тумана ничего не увидел.　

— Нет уж, извините, — продолжал тот же голос, — я не облыжно, не голословно то-есть. Кто третьего дня на базаре в городе колхозным медом торговал?　

— А ты докажи! — взвизгнул Свирин. — Ты что меня, фотографировал?　

Раздался хохот.　

— А как же? Вот. Для чего ж меня на выставке «Киевом» премировали? Тебя в правление выдвигают, а ты — вор. Вот, товарищи, полюбуйтесь!　

Мимо Куркова по рядам зашелестели, поплыли фотографии. Одна дошла и до него. Взял, пригляделся: ну и ну! Вот посмеется Громов! Свирин. Собственной персоной. Наливает кому-то тягучий мед из ведра. «Чисто сработано», — уважительно подумал Курков и шагнул в трибуне.　

— Товарищи!　

Зал затих.　

— А вы кто? — спросил председатель.　

— Из милиции. Курков моя фамилия. Хочу продолжить выступление товарища… фотографа. Прав он. Свирин — вор и сообщник воров. Поэтому я и приехал к вам. Хотел помочь разоблачить, да вижу вы тут без меня обошлись.　

И Курков рассказал про флейту.　

…Усевшись в председательский «газик», Курков бережно положил футляр с флейтой на колени и, брезгливо посмотрев на Свирина, сказал:　

— Договоримся так: с этой минуты вы задержанный. Поэтому и вести себя нужно подобающе. Чтобы не пришлось принимать мер…　

— Поди не маленький, понимаю, — буркнул Свирин и, покосившись на двух колхозных дружинников, проворчал: Зря время терять будете. Бежать не собираюсь. Куда уж, на старость-то лет…　

* * *　

Где же Черненко? Куда делся этот бывший заведующий складом, организатор шайки расхитителей? С прежнего места жительства Черненко выехал, а нового адреса никому не оставил. Все утро Курков опрашивал сотрудников Главснабсбыта. Никто ничего про Черненко не знал. И только сухопарый вахтер сказал, пожевав губами:　

— Говорил мне кто-то, что Черненко работает на продовольственном складе на окраине города. По-моему, где-то в районе больницы имени Сергеева.　

… — Если узнавать о местонахождении склада по телефону, — сказал Курков, — потеряем не меньше часа. А ведь каждая минута дорога.　

— Решено. Узнаем сами. Едем на мотоцикле! — сказал Громов.　

…Продовольственный склад Громов и Курков отыскали в глубине большого двора. Вошли и сразу же увидели человека в синем халате. Он старательно разливал в бутылки подсолнечное масло и весело мурлыкал какую-то лесенку.　

— Как ваша фамилия? — спросил Громов.　

— Черненко.　

…Мучительно думал Громов над тем, как начать допрос. Исподволь, осторожно, задавая наводящие вопросы? Если так, то Черненко будет искать лазейки, а если убедится, как мало знает Громов, замкнется. Выложить карты на стол? Опасно.　

И Громов решил воспользоваться старым, испытанным способом: откровенность и напористость.　

— Я за собой ничего не знаю, — сказал совершенно спокойно Черненко, когда его привели в кабинет Громова, — имеется, правда, недостача по складу Главснабсбыта — толь, сатин и прочая петрушка, но ведь там можно сделать зачет, за это не судят!　

Громов вынул из стола паспорта Мотина, Панина и Голубцова, положил перед Черненко.　

— Видимо, теперь вы понимаете, о чем идет речь?　

Черненко покраснел.　

— Да… Я, кажется, понимаю… О трубе? Что труба! Была труба и будет. Для тех, кто ворует. А уж кто непричастен — извините!　

— И все же, о какой трубе вы говорите?　

— Да что вы, ей-богу! Вы же знаете: Панин и Мотин набили морду друг другу. Из-за чего? Из-за трубы. Я же их на другой день мирил. А вот откуда труба — извините!　

Громов подумал: «Вот он, первый настоящий орешек». Спросил:　

— Зинину когда последний раз видели?　

— Давно. Так давно, что и забыл когда.　

— Значит, говорить правду не расположены?　

— Извините, но тут недоразумение. Дело в том, что я говорю, как перед господом, а вот вы… Не понимаю, чего вы от меня хотите?　

* * *

Снова допрос… Слипаются глаза, но что делать, разве может обойтись любое расследование без этих вопросов и ответов, вопросов — настойчивых, целеустремленных, и ответов — запутанных, сбивчивых, наполненных страхом и все же зачастую наглых, вызывающих самую настоящую ненависть. Но ты оперативный работник дознания, и ты обязан быть выдержанным и спокойным.　

— Нанесение ножевого ранения дружиннику Бессонову не отрицаете? — с трудом сдерживая себя, спросил Громов.