— Ладно, ладно, — отшучивался Громов, — общественность! Будет нужда — сами позовем.　

Но Громов не звал, а Саша вполне искренне считал, что давным-давно пришло его время. Нужно было действовать. Но одному было трудно, а главное — долго, и на ближайшем заседании штаба дружины Саша сказал:　

— Интереснейшее дело! Надо помочь милиции. Тем более — не терпит отлагательства. Прошу выделить в помощь трех человек. С товарищем Курковым согласовано.　

Штаб поддержал Сашу, и на следующий день, после небольшого совещания, дружинники решили начать с самого трудного — Мотина. Он был посторонним, и это было первой трудностью.　

Сначала Саша и его помощники узнали, где живет Мотин. Потом решили познакомиться с его соседями. Долго обдумывали, с кого начать. И начали с Федора Терентьевича Гришина, старого рабочего-путейца. Дождавшись, когда Федор Терентьевич вышел из проходной, Саша подошел к нему и сказал:　

— Мы дружинники. Я — Бессонов, а это мои товарищи. Хотим поговорить с вами.　

Федор Терентьевич с любопытством посмотрел на ребят и кивнул на скамейку.　

— Садитесь. Может, опытом обменяемся. Я ведь тоже дружинник.　

Торопясь и перескакивая от волнения с одного события на другое, Саша рассказал Гришину про хищения на базе Главснабсбыта и про Мотина.　

— Ходит он к нам на базу. А зачем? Ведь уволен же, и давно! И все с этим пьянчужкой Голубцовым шу-шу-шу… Как вы думаете?　

Федор Терентьевич не спеша закурил, помолчал немного, потом усмехнулся.　

— О чем они там шушукаются, ребята, я не знаю, но вот что Мотин ваш — личность темная, это факт. Я сам давно к нему приглядываюсь. Раза два толковал даже с ним. Чего бы, мол, тебе, парень, не учиться бы, специальность получить? Не подействовало, хотя убеждал, что говорится, до хрипоты. А ведь он как проработал месячишко грузчиком — уволился. В разнорабочие подался. Глянь, опять уволился. При ЖЭКе последнее время состоял. С железом кровельным попался…　

Гришин пригласил ребят к себе домой. Сидели, пили чай. Лидия Герасимовна, жена Гришина, рассказывала про Мотина и его дружков.　

— Странные такие. Все о чем-то шепчутся, а один из себя музыканта изображал. Чудной такой, маленький. Ручки к губам приставит и словно бы на флейте пальцами перебирает.　

От Гришиных ребята разошлись по соседям. Никто ничего не знал, но одному из дружинников повезло. Девушка с симпатичными ямочками на щеках, оторвавшись от школьных тетрадей, разложенных на столе, сказала:　

— Да, да… Я видела, как этот Мотин привозил на машине холодильник. Поздно вечером. Я как раз домой возвращалась. Увидел меня и скорей холодильник чем-то накрыл — он в машине стоял. Но я все равно заметила.　

— Очень хорошо, — сказал дружинник,　

— Да видно мало хорошего, если бездельники и тунеядцы покупают холодильники, — сухо ответила девушка.　

* * *　

— Сергей Иванович, — сказал Курков, лукаво улыбаясь, — вы уверены, что мы одни занимаемся расследованием этого дела?　

— Не пойму, — Громов оторвался от бумаг. — По-моему, ты, братец, просто устал, оттого и говоришь чепуху. Кто еще может заниматься нашим делом?　

— А между тем есть серьезные товарищи, которые занимаются тем же, чем и мы. Может быть, даже более успешно…　

Громов отмахнулся от Куркова, но тот не отставал.　

— Есть такие. Саша Бессонов и его друзья. Дружинники. Я их просил помогать, и знаете, что они мне сегодня принесли? Вот, смотрите.　

Курков с торжественным видом положил перед Громовым тетрадь.　

Пожав плечами, Громов раскрыл ее и прочел: «Анализ образа жизни гр-на Мотина Евгения Александровича и вытекающие отсюда выводы. Наблюдение за образом жизни гр-на Мотина мы начали 21 августа. Поводом для этого послужило крайне подозрительное поведение его на базе, к которой он не имеет теперь никакого отношения. Мотин приходит к нам почти ежедневно, часто в нетрезвом состоянии. О чем-то подолгу разговаривает с Голубцовым. Голубцов тоже пьет. Поделились с т. Степановым. Сказали, что хотим помочь следствию. Степанов согласился, что надо помочь, но при условии, если будет контакт с милицией. К Громову обращаться не стали, Курков поддержал…»　

Далее Громов стал читать, торопливо перелистывая страницы, а когда закончил, сказал:　

— Молодцы! Но, знаешь, по-моему, главное в том, что они помогают нам не только из чувства романтики и голого интереса… Какая тут романтика — корпеть над этими записями, вести в общем-то нудные разговоры с соседями… А они знают: это нужно. И поэтому помогают нам. В общем, молодцы!　

Громов закрыл тетрадь и решительно добавил:　

— Начнем с Мотина. Поехали.　

…Стоя перед зеркалом, Мотин растягивал эспандер.　

— Три, четыре, пять, шесть…　

Бросил эспандер на тахту, схватил гантели. Напружинил бицепсы, залюбовался собой,　

— Красиво, ничего не скажешь, — сказал кто-то позади него.　

Медленно опустились, повисли руки с гантелями. Мотин обернулся и увидел двух незнакомых людей. Один из них, среднего роста брюнет, прикрыл за собой дверь и сказал:　

— Давайте знакомиться. Капитан милиции Громов.　

Грохнули об пол гантели. Мотин как-то сразу осунулся, согнулся. Не глядя на протянутое удостоверение, натянул пиджак.　

— Ключ как, оставить соседям или с собой? Мать через четыре часа придет.　

— Несерьезно, Мотин, — сказал Громов, — вы же прекрасно знаете, что у матери есть свой ключ. Тот самый, на желтом ремешке.　

Лицо Мотина покрылось красными пятнами. Курков незаметно подтолкнул Громова: подействовало! Помогла тетрадь. Уже помогла. А что будет потом!　

Второе событие еще больше ошеломило Мотина. Оно произошло уже в кабинете, когда Громов заполнял бланк протокола допроса. Он записывал анкетные данные… на память. Мотин попросил разрешения закурить. Затянулся несколько раз подряд, испуганно зажмурился. Значит… значит они взяли его не случайно. Но почему его, а не Черненко, почему не… И вдруг неожиданная мысль прожгла Мотина: а что, если он уже последний?!　

— Дайте попить! — хрипло попросил он.　

Громов протянул стакан с водой и, как бы между прочим, спросил:　

— Как Лошадь поживает?

— Ка-какая лошадь? — поперхнулся Мотин. — У меня нет… никаких лошадей.　

— А Колька? — тихо спросил Громов. Колька-Лошадь, тот самый, что в прошлом году по вазовскому делу проходил за кражу трубы, а месяц назад из колонии бежал. Показать телеграмму?　

— Ну, бежал… Допустим. А при чем здесь я?　

— Потом Николай сошел на небольшом полустанке, — продолжал Громов, не обращая внимания на слова Мотина, — и устроился у Свирина, так?　

«Ну, уж это ты врешь, капитан, — подумал Мотин, — меня не купишь. Что я у Кольки был, никто не знает, слежки не было». И сказал:　

— Чудные вещи вы говорите. Может, вы меня с кем перепутали? Свирина, или как там его, не знаю, лошадей терпеть не могу, и точка.　

— Запятая, — сказал Громов, — пока только запятая, гражданин Мотин. Дело в том, что Свирин — отец дружка Николая. Славкой этого дружка зовут. Нас предупредили в телеграмме из колонии, что Николай, возможно, попытается использовать дом отца Славки. А главное — вы встречались с Николаем, это установлено. Вот поэтому я и думаю, что вам лучше обо всем рассказать честно. Суд учитывает раскаяние.　

Мотин задумался.　

— На чем судить собираетесь? Встреча с Лошадью еще не криминал, а?　

— Криминал? Ну, что ж, если вы значение этого слова знаете, тогда скажу: за продажу ворованного инструмента полагается лишение свободы.　

— Вы это о чем?　

— O вас и Панине. Ясно?　

— Кто заложил? — вдруг спросил Мотин.　

— «Заложил» не знаю кто, а довели вы себя до этого сами. Говорить будете?　

— А разве я… не говорю? — Мотин горько усмехнулся. — Эх, ма… Слушайте. Несколько дней назад дружок мой Панин, электромонтер с базы, принес мне домой инструмент в футляре. Вроде бы труба. Внутрь я не лазил. И говорит: «Завтра придут покупатели». И точно. На следующий день вечером привел он двоих — грузина и русского. Ну, загнал им инструмент за пять красных — пятьдесят рублей. Вот и все.

— Все? А Свирин?　

— Дался вам этот Свирин! Ей-богу, не знаю я ничего! Впрочем… Теперь все одно. Был я у Свирина. Виделся там с Колькой-Лошадью. Дал ему флейту, чтоб загнал в колхозе. Флейту тоже от Панина получил. Теперь — все.　

* * *　

Панин отвечал лающим голосом, испуганно глядя то на Громова, то на Куркова.　

— У нас не первый раз?　

— У вас — первый, а вообще не считал…　

— Читайте. Это показания Мотина.　

Панин внимательно посмотрел на протокол допроса и сказал:　

— Понимаете, волнуюсь. Строчки в глазах пляшут. Так что будьте добры, прочтите сами.　

Громов стал читать. Панин покусывал ногти и вздыхал.　

— И про драку знаете… Это так надо понимать — засыпался я. Ну, что ж, задавайте вопросы. Да, минуточку… Подпись, я смотрю, у Мотина здесь не своя. Вы это, часом, не сами придумали?　

Громов пожал плечами, протянул папку с платежными ведомостями, изъятыми в бухгалтерии.　

— Сравните. Тут много подписей Мотина.　

Панин махнул рукой.　

— Ладно, задавайте вопросы. Есть вопрос — будет ответ. Нет вопроса — извольте бриться.　

— Где взяли трубу?　

— Принес Голубцов.　

— Что в контейнер вместо трубы положили?　

— Кирпич.　

— Кто положил?　

— Клавка Зинина. Домой отпустите?　

— Нет.　

— Еще вопросы будут?　

— Будут. Кто ж у вас главный-то?　

Панин замялся.　

— У нас равноправие.　

— Что же вы смутились?　

— Вот что, гражданин начальник, — помолчав, сказал Панин, — не тяните вы из меня душу ради бога. Для перевоспитания еще время не пришло. Перевоспитываться я в колонии начну.　

— Нет, — сказал Громов, — перевоспитывать вас мы уже начали…　

* * *　

— Ну зачем это?.. — Клавка потянула Николая за рукав. — Ты подумай — может зря это все?　

— Зря? — Николай злобно сплюнул. — А паспорт фальшивый я зря доставал? Положим, из кармана вытащить — это ерунда, но вот чтоб текст выправить да по-новому расписать…　

— Значит, из-за паспорта, Коля? А любовь по боку?　

— Эх, Клавочка, — грустно улыбнулся Николай, — мне бы в твою сторону и не глядеть, а я… Или не видишь — все простил и все забыл. А паспорт, это к слову…　

— Нет, Коля, не «к слову», — упрямо сказала Клавка, — раз документы фальшивые, значит, и брак такой же будет. Не настоящий.　

— Жизнь будет настоящая, если… любишь, — буркнул Николай. — Ты жить хочешь? Хочешь?.. А я хочу, во как хочу! Локти по ночам грыз. Ведь мне тридцать один…　

Николай вдруг отвернулся, вынул сигарету и, нарочито долго чиркая спичкой, глухо сказал:　

— Смешно сказать, а факт — вчера дочка приснилась. Да нет, будущая. Махонькая такая, ручонками машет и мне: «Па-па!» Мне-то, Кольке-Лошади. А ты говоришь — не надо.　

Так и не прикурив, бросил сигарету, сказал:　

— Пойдем…　

Посмотрел на Клавку, поспешно вынул платок, по ж но провел по ее лицу.　

— Уедем… Иначе жить станем.　

— Найдут, Коля…　

— Не бойся, не найдут.　

…В загсе была небольшая очередь. Николай и Клава встали за курносым пареньком в черном костюме и девушкой в воздушном свадебном платье. Оба смущенно о чем-то шептались.　

Какой-то человек с ярким галстуком-бабочкой подскочил к Николаю, деловито спросил:　

— Свидетели есть?　

— Нет.　

Человек удивленно хмыкнул, отошел. Курносый паренек оглянулся на Николая, сказал невесте:　

— А что, если наши свидетели тоже запоздают?　

«Эх, люди, — с неожиданной тоской подумал Николай, — все вам доступно. И учеба, и свидетели…».　

И, повернувшись к Клавке, рявкнул:　

— Пошли отсюда.　

— Наконец-то, удовлетворенно сказал кто-то рядом. — А я уж собирался вас пригласить.　

Высокий блондин в плаще взял Николая и Клавку под руки.　

— Вы — Зинина, — улыбнулся он Клавке, — а вы — Николай Кротов. Теперь позвольте представиться. Я — Курков, оперуполномоченный ОБХСС.　

…В конце допроса Николай спросил у Громова:　

— Как вы думаете, я учиться когда-нибудь смогу? Только серьезно.　

— Когда двойной жизнью жить перестанешь, — сможешь.　

— Двойной жизнью… — помрачнел Николай. Что вы можете об этом понимать, гражданин начальник… Вот, к примеру, Свирин… Вы его за гада знаете, за содержателя воровского притона, флейту я ему продал, а в колхозе он первый человек. Уважаемый. Это как?　

— Это ошибка, — спокойно сказал Громов. — Ошибка и всё. Люди ведь могут ошибаться. Вот и те, что рядом со Свириным, ошиблись. Мы это исправим.　

— Клавку не губите, — тихо сказал Николай.　

— Получит, что заслужила. И знаешь, я верю — вы еще встретитесь. Правда. А в каком загсе — это неважно.　

— Не выйдет, — угрюмо сказал Николай. — Воровская судьба, что злой рок. Раз на роду написано — вор, вором и помрешь. Вот я, например… Я еще в четвертом классе бублики в буфете воровал, карандаши из портфелей… А когда четырнадцать стукнуло, попался на первой «карманке» — и в колонию…　

— А я, — сказал Громов, — когда учился в четвертом классе, после уроков дрова на причале грузил. А когда мне четырнадцать стукнуло, за станком стоял, снарядные гильзы делал. Вот мы с тобой почти ровесники, а разные ровесники, не чувствуешь?　

— Чего же разного? Годы — они у всех одинаковые. Старят.　

— Годы… Они-то одинаковые, это да. И морщины одинаковые. Только появляются они от разных причин. От разных дел. У тебя вот виски седые. А от чего?　

— Да так… От переживаний. Из колонии бежал. Психовал. Вот и побелели. А у вас от чего?　

— Да как тебе сказать… Тоже вроде от переживаний, — нахмурился Громов. — Был у меня товарищ. Павел. Тоже, как я, в милиции работал. Брали банду. В лесу. Зверье. Стреляли в нас, окружили. Их десяток, нас трое. У них маузеры, у нас три «ТТ». Павел огонь на себя взял, отвел банду от нас, раненых, а мы уже без сознания лежали. И погиб Павел.　

— Да… — помолчав, сказал Николай. — Слушаю, и не хочется мне сочувствовать. Потому вор я. Только скажу честно: подумал я сейчас, что если люди жизнь в борьбе с нами отдают, то, может, она и впрямь поганая — наша жизнь?..