Голубцов опустил голову.　

— Было. От злости.　

— От подлости, Голубцов. Ударили Бессонова ножом вы не от злости, а от подлости… Теперь давайте о другом поговорим. Пьете?　

— По праздникам.　

— А на работе?　

Голубцов ухмыльнулся, но, встретив суровый взгляд Громова, сник.　

— Кто ж на работе пьет?　

— Да вот вы, например.　

— Надо доказать.　

— Доказано. Вот заключение экспертизы. На бутылке из-под коньяка, которая была изъята на складе, у вашего рабочего места, отпечатки ваших пальцев. Теперь признаете, что пили коньяк в рабочее время?　

Голубцов хлопнул себя по колену.　

— Черт его знает, как я запамятовал! Действительно, стыдно сознаться, но пил. Да ведь это же не преступление, а нарушение!　

— Нарушение? Сколько вы получаете?　

— Шестьдесят.　

А коньяк этот сколько стоит?　

— Во-восемь…　

— Ну вот, арифметика простая. Теперь скажите, что за ящик вы хотели оставить у Зининой?　

Голубцов попытался скрыть растерянность. Развалился на стуле, забросил ногу на ногу.　

— Не было.　

— Было, — невозмутимо сказал Громов, — вот показания свидетеля Барыкина. Я уже не говорю о показаниях самой Зининой. Давайте-ка не будем терять время. Может быть, позвать Черненко?　

— Ну, до этого вам не добраться.　

— Добрались.　

Громов снял телефонную трубку, набрал номер.　

— Товарищ Курков, приведите Черненко.　

Услышав тяжелые шаги за дверью, Голубцов насторожился, привстал, а когда в кабинет, заложив руки за спину, вошел Черненко, опустил голову.　

— Может быть, у вас есть вопросы друг к другу? — спросил Громов. — Я не настаиваю, но если они есть, вы можете их задать. Молчите? Ну что ж, будем считать, что все ясно. Уведите Черненко, товарищ Курков.　

Когда двери закрылись, сказал:　

— Покупателей нашел не Панин. Их нашел Черненко. И нашел он их…　

— Среди вазовских клиентов. А то вы не знаете?　

— Конечно, знаю. Я просто рассуждаю вслух. Эти покупатели — музыканты. Некоторые из них, конечно, приезжие, сказал Громов.　

— Их всего двое. Кажется, из Воронежа, — проворчал Голубцов.　

— А точнее?　

— Черт их знает. Мне это не больно надо было, — зевнул Голубцов.　

— Значит, один маленький, жестикулировать любит, второй — высокий, прическа бобриком, на пальцах несколько колец, так что ли? — спросил Громов.　

— А вы и впрямь все знаете… Я было сомневаться начал, когда вы спросили: «А точнее?»　

* * *　

— Ну как же так, Сергей Иванович? Вот уж не ожидал… Вы меня извините, конечно, но это… это же громадный риск! А если б они переговариваться начали: Голубцов и Черненко?　

— Успокойся, Юра, — мягко сказал Громов, — не начали бы. Понимаешь, голубчик, кроме фактов, существует еще и психология. Она нам большой помощник. Вот я подумал: Черненко не сознается, Голубцов — тоже. Оба разыгрывают честных. Ну как при таких условиях крикнуть друг другу: «Молчи, не сознавайся, я ничего не говорю!» Это же значит косвенно признать себя виновным. Они же не могут не понимать, что рано или поздно доказательства у нас будут. Вот я и воспользовался их молчанием друг перед другом. Кое-какие факты, о которых, мы знаем, я преподнес Голубцову, и он решил, что это результат признания Черненко. И молчание Черненко он неминуемо должен был принять за последствие признания. Стыдно, мол, вот и молчит!　

— Но ведь Голубцов мог подумать: Черненко молчит, потому что не сознается.　

— Не мог, Юра. Вернее, не должен был. И я на это рассчитывал.　

— Тактика? — улыбнулся Курков.　

— Тактика — наш третий верный помощник. Факты, психология, тактика. Приход Черненко был неожиданным для Голубцова. И первая мысль, которая, естественно, пришла Голубцову в голову, была такая: Черненко сознался, иначе мы никогда бы не решились привести его сюда.　

* * *

Бухгалтер Главснабсбыта, сонная женщина с маленьким личиком, долго шелестела бумагами, испещренными цифрами и фамилиями.　

— Покупатель из Воронежа — Ниносян. Номер паспорта вас интересует? 326891. Выдан пятидесятым отделением, но не Воронежа, а Москвы.　

…Номер 326891 сотрудницы паспортного стола искали минут десять. Наконец, старшая паспортистка сказала:　

— Осечка. Ваш номер оканчивается на 891, а мы выдали только по 391. Вот документы.　

— Спасибо, — грустно сказал Курков, — Действительно — осечка. Впрочем, подождите…　

Как эта мысль пришла ему в голову, Курков вряд ли мог бы объяснить. Он вдруг подумал, что в бухгалтерии Главснабсбыта могли ошибиться и сказать ему «326891» вместо «326391»… А может быть, в спешке тройка была записана у них наподобие восьмерки.　

— Девушки, милые, еще две минуты… Давайте посмотрим номер 391. Кому выдан этот паспорт?　

И когда на форменном бланке Курков увидел отчетливо выписанную фамилию «Ниносян», он был готов прыгать на одной ноге…　

Итак, установлено: Александр Ниносян — студент консерватории. Был прописан в общежитии. И Курков едет в общежитие.　

…Пустые коридоры, окна открыты настежь. Где-то наверху неясно бубнит фагот.　

Комендант очень немногословен. Поставив на пол ведро с олифой и вытирая руки о фартук, он деловито говорит:　

— Ниносян? Был. Из Воронежа. Туда и направлен. После окончания. Ремонт. Извините. Пойду.　

— Приятели были? — в тон коменданту спрашивает Курков.　

— Были. Слава Пылаев. Из Воронежа.　

— Где он?　

— В Воронеже. На каникулах. Еще не вернулся.　

— Какой из себя?　

— Худой. Высокий.　

— Кольцо носит?　

— Носит. И не одно. Модник.　

— А прическа?　

— Молодежная. Под ежа.　

* * *　

— Ну, Юра, как быть? — спрашивает Громов. — Люди у нас задержаны. Голубцов, Черненко… А доказательств для их ареста маловато. Подумай сам — чем мы располагаем? Против Черненко — показания Зининой, остальные в любое время откажутся, если у нас не будет вещественных доказательств — похищенных инструментов, Юра. Только закрепив показания Мотина и остальных вещественными доказательствами, мы с тобой можем спать спокойно. Что делать?　

— Выход есть. Нужно немедленно ехать в Воронеж.　

— Едем.　

…Дежурный по Воронежскому управлению встретил Громова и Куркова как старых знакомых.　

— А, москвичи! Знаем-знаем, телеграмму вашу получили и кое-что уже сделали.　

Он протянул сплошь исписанный лист бумаги. Это были полные анкетные данные Ниносяна и Пылаева.　

Заместитель начальника ОБХСС майор Розов, пожав им руки, сказал:　

— Вам нужен оперативный работник? Сейчас.　

Снял телефонную трубку, набрал номер. Когда в кабинет вошел невысокий человек лет сорока, сказал:　

— Знакомьтесь, капитан Волгин. А это товарищи из Москвы… Ну-с, а теперь расскажите, что привело вас сюда?　

Когда Громов назвал фамилии покупателей, Волгин спросил:　

Простите, это не тот Ниносян, что работает в филармонии?　

— Да, именно он.　

— Жена его — преподаватель музыкального училища. С ней вместе моя супруга работает, — пояснил Волгин. — У человека очень неудачно сложилась судьба: тяжелое детство, рождение мертвого ребенка… Это очень хороший и порядочный человек. Я просто поражен, что он мог оказаться дельцом! В людях я, кажется, немного разбираюсь, майор может подтвердить.　

Все это было сказано таким убежденным тоном, что Громов подумал: «А что, если не тот… Действительно, что имеется сейчас против Ниносяна? Несколько неуверенных слов Голубцова о том, что покупатель был «кажется» из Воронежа. А вдруг у Главснабсбыта есть еще клиенты среди воронежцев, которых мы с Курковым не нашли?».　

Когда Громов и Курков пришли в филармонию, там шла репетиция. На ней был занят и Ниносян. Ждали его недолго. Музыка смолкла, и вскоре в кабинет заместителя директора вошел широкоплечий брюнет.　

— Кто спрашивал Ниносяна? Это я. Чем могу быть полезен?　

Узнав, что его приглашают в Управление внутренних дел, Ниносян удивленно пожал плечами:　

— Пожалуйста.　

Пока в Управлении Громов искал свободный кабинет, Курков с Ниносяном сидели в коридоре.　

— Ну и погодка у вас, — сказал Курков, — прямо Гагра! А у нас в Москве дождь…　

— Вы из Москвы? — вскрикнул Ниносян.　

Да, это была ошибка и, может быть, непоправимая… И почему только Куркову не пришло в голову, что Ниносян еще ни о чем не подозревает?　

Как начинать теперь допрос? Громов решил приступить к главному.　

— Что привезли из Москвы?　

— Мундштуки…　

— Давайте откровенно. Не о мундштуках.　

— Да, давайте откровенно, — спокойно сказал Ниносян. — Вас, наверное, интересуют флейта и Славкин фагот?　

Громов, с трудом сдерживая радостные нотки, проговорил чуть раздраженным тоном:　

— Разумеется, и флейта, и фагот.　

— Я коренной воронежский житель, — начал Ниносян ровным и тихим голосом. — До поступления в консерваторию играл в здешней филармонии, правда, игра моя не отличалась тогда совершенством… От филармонии у меня — студента консерватории была нагрузка: закупать в Москве музыкальные инструменты. Поэтому я поддерживал связь с Главснабсбытом, интересовался, какие туда поступают инструменты, искал хорошие. При этом, товарищ капитан, не забывайте, что я музыкант. А какому музыканту не хочется иметь хороший личный инструмент? Я попросил Черненко достать мне флейту. Тот пообещал. И вот однажды он сам принес мне ее в общежитие и продал за 40 рублей. Мой друг — тоже воронежец — Пылаев искал для себя фагот, Черненко предложил ему немецкий фагот «Адлер». Продажа происходила на квартире какого-то знакомого Черненко. Купил его Пылаев за 80 рублей, а стоит этот фагот не менее трехсот…　

А на следующий день нашелся и Пылаев.　

— Фагот? — спросил он. — Пожалуйста, вот он, в футляре…　

* * *　

На очной ставке с Голубцовым Панин неожиданно заявил:　

— Слушай, кореш, хватит тянуть резину — надоело! Все одно…　

Голубцов бросил свирепый взгляд на Панина, обеспокоенный на Громова, мучительный на пухлый том дела и вяло сказал:　

— Ладно, давай…　

И вот еще одна история про краденый инструмент.　

Целый день блуждали по Москве Панин и Голубцов с тяжелым черным футляром. Предлагали саксофон в пивных, толкались у музыкальных магазинов — покупателей ее было. На Кузнецком едва скрылись от дотошного постового милиционера через проходные дворы. Уж очень не шел лакированный футляр к потрепанной шинели Голубцова. К вечеру, когда жулики проходили мимо Дома эстрады, их окликнул модно одетый мужчина. Подойдя, он провел пальцем по футляру и весело улыбнулся.　

— Саксик?　

— Он самый, — испуганно пробормотал Голубцов.　

— Поигрываете? — незнакомец явно насмехался.　

— А что — это мы можем, — с трудом ворочая языком, выдавил Панин.　

— Ну, ладно, вы не бойтесь, — серьезно сказал незнакомец, — мне на это наплевать. Я только прицениться хотел — не продадите?　

Голубцов и Панин не верили своим ушам: тот, кого они с таким риском искали весь день, объявился сам!　

Вошли в первый попавшийся двор. Незнакомец быстро осмотрел саксофон, молча кивнул и отсчитал Голубцову деньги.　

* * *　

Громов быстро шагал по кабинету и время от времени бросал на Куркова сердитые взгляды.　

— Тоже мне — все хорошо! Ну, нашли преступников, арестовали их. Ну, нашли несколько музыкальных инструментов, а дальше что?　

— Дальше — искать.　

— А если не найдем, как возместим ущерб государству — об этом ты подумал? Эх, Юра, Юра. Ты забыл об обеспечении гражданского иска. Самый верный способ возместить ущерб — наложить арест на ценности, которыми располагает преступник, на его вещи. У Черненко была дорогая обстановка. На тысячи рублей. Она бы могла возместить ущерб. Могла бы, если бы не исчезла.　

— Простите, Сергей Иванович, я как-то не подумал об этом, вернее подумал, но…　

— Я понимаю, Юра, — уже мягче сказал Громов, — ты увлекся раскрытием преступления и забыл о другом, таком же важном деле. А о нем надо помнить всегда. Это так же важно, как найти преступников. Ведь их вещи куплены на деньги, добытые от продажи украденных у государства ценностей.　

Где же они, эти вещи?　

Перед Громовым лежат фотографии, взятые из семейного альбома Черненко. Снимки, судя по датам на обороте, сделаны месяц тому назад в его комнате. Какая-то пьяная компания за столом, сплошь заставленным хрусталем. Кругом ковры, в углу поблескивает пианино, в другом — холодильник; сервант, телевизор.　

А когда Курков открыл дверь этой комнаты, там оказалась железная кровать да дешевенький обеденный столик на разбитых ножках. Черненко вывез даже книги, а вот альбом не догадался спрятать.　

Незадолго до передачи дела в прокуратуру его снова вызвали на допрос.　

— Где вещи? — жестко спросил Громов.　

Черненко пожал плечами.　

— Наверное, обокрали, раз их нет,　

— Так… А много вещей было?　

— Да нет, что вы, откуда? Кровать, столик, приемничек, да коврик на полу. Посуденка кое-какая.　

— Я вам скажу, о чем вы сейчас думаете, хотите? — внезапно спросил Громов.　

— Пожалуйста… — деланно равнодушно протянул Черненко.　

— Вы уверены, что я не смогу узнать, какие вещи были у вас в комнате. Почему? Скажу. «Своих» домой вы не приглашали. Гости не имели ничего общего с вашими занятиями, и мы их вряд ли установим, так?　

— Право, я…　

— Слушайте дальше. С соседями вы договорились, чтоб они молчали.　

— Почему вы так плохо обо мне думаете? — вскрикнул Черненко.　

Громов поморщился.　

— Извините, но думать о вас хорошо не могу… Все, что я сказал — истина. И я вам докажу это.　

— Но у меня не было ничего, кроме…　

— Ковров, телевизора, холодильника, хрусталя, сервизов, пианино… — Громов положил перед Черненко несколько фотографий. — Лгать бессмысленно.　

— Согласен, — сказал Черненко, немного подумав, — но все же я буду лгать, не век же мне сидеть. Когда-нибудь выйду и… Я откровенно. Какой мне смысл говорить? Я сознался. Хватит и этого. Зачем лишать себя будущего? Глупо. Вещи — это те же деньги. Я не буду говорить.