— Ну, разумеется.　

— Да, да… Вот что, Степанов, зайди сейчас ко мне.　

План предстоящей операции обсуждали долго. Продумали все, до мельчайших деталей. И о чем будет спрашивать Громов, и с кем разговаривать, и на что обратит особое внимание, а что мельком посмотрит.　

— Я лично вот как думаю, — сказал Степанов. — Ведь смысл предстоящей работы не в том, что вы все сможете увидеть. Вы наверняка и половины не увидите. И это не в укор вашему опыту. Просто вы живой человек, а не кибернетическая машина. А вот если рядом с вами будут люди, наши, товарищи… Мы им расскажем, куда смотреть, за чем смотреть. Глядишь, общими усилиями до чего-нибудь и докопаемся.　

На прощание Покровский сказал:　

— Ну, доволен, капитан? А насчет конспирации — не сомневайся. Мы со Степановым бывалые.　

На следующее утро на базу нежданно-негаданно явился сам управляющий Главснабсбытом Покровский. Вместе с ним пришел среднего роста брюнет лет тридцати.　

— Вот что, — обратился Покровский к сотрудникам базы, встревоженной стайкой сбившимся вокруг него, — этот товарищ будет покупать у нас почти все. Его интересуют ударные установки, джазовые инструменты, пианино, рояли, арфы… Словом, покажите ему все, что у нас есть, ясно?　

— Все показывать? — полушепотом переспросил один из работников, почтительно поглядывая на брюнета.　

— Все, и самое лучшее! Симагин, займитесь.　

Покровский, пожав руку своему спутнику, ушел.　

— Как вы изволили слышать, моя фамилия Симагин, — подскочил к пришельцу юркий толстяк с лоснящейся бритой головой. — Ежели позволите, я буду вашим гидом.　

Заказчик молча кивнул.　

— Тогда прошу идти за мной.　

Они двинулись по длинному широкому залу, сплошь заваленному стружкой. Стружка была разная: крупная, тоненькая, закатавшаяся колечками, свитая спиралью. Тяжелыми, утоптанными пластами она лежала, под ногами, снежной порошей покоилась на инструментах, пудрой осела на лицах рабочих.　

— Много у вас стружки, — задумчиво произнес заказчик.　

— А то как же! — живо подхватил Симагин. — Стружка — это как вата при елочных игрушках. Амортизатор. Ну-с, начнем! Это вот пианино «Красный Октябрь». Качество превосходное.　

Симагин поднял крышку, с силой ударил по клавишам.　

— Слышите?.. А это чехословацкий рояль. Хотите, сыграю «собачий вальс»?　

— Рояли меня пока не интересуют, — сухо сказал заказчик. — Мне бы хотелось посмотреть трубы — мариго и саксофоны.　

— Пожалуйста. Вот мариго джазовые, вот оркестровые. Это саксофон альт, это — тенор. Вот посеребренный саксофон, красивый, не правда ли? Впрочем, позолоченный тоже недурен. Направо саксофоны с перламутровой клавиатурой, налево с костяной. Это на любителя…　

Симагнн неожиданно протянул мундштук.　

— Попробуйте-ка вот этот, чудесный звук!　

— Спасибо, я верю вам, вежливо отвел его руку заказчик и, не спеша вынув портсигар, спросил: — Покурим?　

Работа, между тем, шла полным ходом: взвешивали порожний контейнер, отдельно от него инструменты, потом стружку. Далее следовали загрузка и опломбирование замка.　

Через два часа гость поблагодарил утомленного Симагина и ушел. «Побольше бы таких заказчиков, — думал Симагин, — не залеживались бы тогда у нас некоторые товары. Ох, наверное, и делец…»　

А «делец» в это время стоял в будке телефона-автомата и набирал номер управляющего Главснабсбытом.　

— Товарищ Покровский? Это Громов… Да-да, все, что надо, узнал. Спасибо за помощь.　

— Вот так, Юра. На первом этапе — порядок. Обстановка такая. Английский рожок от кларнета я теперь отличу. Круг лиц, имеющих доступ к инструментам, как официально, так и неофициально, мне известен. Официально — это упаковщики, кладовщики. Неофициально — случайно находящиеся во дворе люди, заказчики, рабочие. И — главное. Железная дорога не проверяет наличие инструментов в контейнере. Она устанавливает вес контейнера. Вес брутто.　

— Значит, вес похищенного инструмента — это… ну, кирпич. А что? В самом деле, кирпич! Или земля. Что под руку подвернется. Взвесил инструмент, украл его, а вместо недостающего веса кирпич… А если хищение происходит в пути?　

— У нас тысяча этих «если», Юра. Из этой тысячи мы выбираем самое реальное. Пока самым реальным является одно: хищения произошли на базе!　

* * *

Кто из работников базы живет не по средствам? Бурков понимал: предстоит долгая, кропотливая работа, но без нее не обойтись. И поэтому каждый день ровно к восьми утра приходил на базу.　

«Как будто сменил место работы», — думал он, поднимаясь по невысокой гранитной лестнице старинного особняка, в котором находилась контора базы»

— Вы у нас своим человеком стали! — приветствовал Куркова Саша Бессонов, коротко подстриженный паренек. — Как двигается?　

— Идут дела. Только знаете, Саша, я так и не понял: зачем тогда Степанов вас вместе с Громовым послал на склад? Я Громова спрашивал, а он ответил: «Не видел такого».　

— Здо́рово, — Саша зажмурился и довольно потер руки. — Значит, мне все удалось. Вот, держите. — Он раскрыл небольшой чемодан и осторожно вытащил аккуратно упакованную картонную коробку. — В стружках нашел. Около рабочего места Голубцова. Грузчик у нас такой есть. Громов этого не увидел. Оно и понятно, у него другая задача была. А я вот увидел и подобрал. Здесь бутылка из-под коньяка, дорогого коньяка «КВ». На ней отпечатки пальцев. Я ее осторожно, за краешки старался.　

Курков несколько секунд смотрел на Бессонова, потом сказал:　

— Молодец!　

— Да ладно, — смутился Саша, — лишь бы помогла…　

— Помогла? А вот вы представьте, что Голубцов, ну, мягко говоря, имеет отношение к этим кражам. Живет не по средствам. Дорогой коньяк в рабочее время пьет. Мы его уличаем, а он нахально заявляет: «Ничего не знаю! Все это, дорогие товарищи, ваш вымысел». Мы ему и говорим: «Ваши отпечатки пальцев на бутылке из-под коньяка тоже вымысел?» Вот так, Саша. Только мы это не сразу ему скажем. Мы сначала про него все узнаем. И вот когда коньячок станет десятым звеном в цепочке, тогда мы ему все эти звенья предъявим. И послушаем, что он нам объяснит. Так что, спасибо.　

— А если это не Голубцов?　

— Может быть, и не он. Я ведь к примеру говорю. Так сказать, схему объясняю.　

…Шли дни. Постепенно туман, который вначале окутывал дело, рассеивался. И вот однажды Курков положил на стол Громова несколько мелко исписанных листов бумаги,　

— Вот, Сергей Иванович, так сказать, итог моих превращений.　

И, загибая пальцы, Курков начал перечислять.　

— На первом складе закупщиком был. На втором — пожарным инспектором. Музыкантом — на третьем. Не был, разве что, спекулянтом. Знаете, не рискнул как-то. В самый ответственный момент возьмет злость, и провалю все. А результаты есть. И, в общем, неплохие. Вы почитайте.　

Громов читал, и словцо на экране появлялись перед ним знакомые уже лица некоторых рабочих и служащих базы, которые привлекли внимание Куркова. Раньше Громов знал, что вот у этого парня родинка на щеке и яркий галстук. А из рапорта Куркова стало ясно, что у него упрямый, неуживчивый характер и склонность к вранью. А вот электромонтер Панин — любитель водки. Говорят, что частенько употребляет и более дорогостоящие разновидности спиртного. Это уже интересно. Оклад-то ведь небольшой. С кем он дружит? С бывшим грузчиком базы Мотиным. Итак, электромонтер и грузчик. Вообще-то очень обыкновенно, но в данной ситуации… Почему эти, казалось бы, обыкновенные приятельские отношения вдруг заставили насторожиться? Ну, конечно же! Монтер имеет доступ во все складские помещения. Если предположить, что он соучастник, то, похитив инструмент в одном помещении, он легко мог перенести его в другое и спрятать, не вызвав никаких подозрений. На следующей странице Громов прочел: «Поссорились». Вот тебе раз…　

— Юра, ну-ка расскажи, в чем там дело?　

— Вот тут-то и, начинается самое интересное. Как-то днями Панин на дому у Мотина что-то кому-то продал. А Мотин был против. Подрались. Даже соседей переполошили. Вот и подумайте, что это было, если из-за этого они избили друг друга? Видимо это «что-то» крепко их объединяет.　

Ты предполагаешь музыкальный инструмент?　

— Да.　

— Допустим. А вот я у тебя тут читаю еще такую фамилию: Голубцов. Об этом что скажешь?　

— Насчет пьянства пока ничего не скажу. Дактилокарту мы его получили. Он ведь ранее судим. И все, как вы уже знаете, направили в научно-технический отдел. Установят, что на бутылке из-под коньяка его, Голубцова, отпечатки пальцев, значит — пьяница. Оклад, заметьте, у него тоже невелик, а коньяк восемь рублей стоит. Арифметика простая. Могу рассказать еще о таком факте: примерно месяц назад Голубцов пришел к весовщице Зининой с тесовым ящиком и попросил ее оставить ящик в служебном помещении. А когда Зинина стала возражать, сказал: «Ты Лошадь помнишь?.. Так вот, не заставляй, чтоб он о себе напомнил». Ну, Зинина Голубцова все равно выгнала, а разговор слышал рабочий Барыкин. Случайно. От него я это и узнал. Очень подозрительное обстоятельство, правда?　

Громов открыл ящик стола и, достав оттуда несколько фотографий, наклеенных на плотные листы бумаги, протянул их Куркову.　

— Правда, Юра. Особенно, если учесть заключение экспертизы. Пломбы — подлинные. В пути следования контейнеры не вскрывались. Значит, хищения совершены на базе. Теперь это факт.　

* * *

Сквозь щель в досках на Николая пахнуло холодком. Поежился и, окончательно проснувшись, удивленно прислушался к доносящимся со двора крикам. Вскочил. Инстинктивно прижимаясь к стене, прокрался к чердачному окошку.　

Во дворе стояли Свирин и… милиционер. Здоровенный старшина, облокотившись на мотоцикл, тяжело размахивал рукой и упрямо повторял:　

— Значит, говорите, не заходил? А может, все же заходил?　

Свирин, маленький, сгорбленный от страха, испуганно бормотал:　

— Никак нет, никак нет, начальник.　

Николай присел на корточки и так щелкнул зубами, что прикусил язык. Застонав, пополз к кровати.　

И сладкой музыкой показалось ему удаляющееся тарахтенье мотоцикла.　

Свирин прытко взбежал по чердачной лестнице, радостно выдохнул;　

— Пронесло! — И сразу же помрачнел, — Сматывайся, парень.　

Николай кивнул.　

— Смотаюсь. Кто навел?　

— Видать, Настя-молочница.　

— Может…　

Свирин испуганно замотал головой.　

— Это ты брось. Уходи тихо.　

— Вот что, — Николай спокойно разлегся на кровати, — никуда я не пойду.　

Свирин подскочил.　

— С ума сошел?　

— Денег нет.　

— Пару рублей дам. Больше нет.　

Николай вытащил из-под кровати футляр с флейтой.　

— Так и быть, уйду, если сам загонишь. Колхоз-то твой — миллионер, а клуб — дворец.　

Свирин молча схватил футляр, спустился вниз, в сердцах захлопнув крышку люка. Однако через минуту показался снова и, чертыхаясь, отсчитал Николаю несколько десятирублевых бумажек.　

— Хватит?　

— Ладно.　

Николай накинул пиджак.　

— Через месячишко зайду.　

…Выйдя на привокзальную площадь, он подозвал такси.　

— На Бакулинскую, — и добавил: — Там, где пустырь, остановишь.　

Когда машина тронулась, вдруг почувствовал облегчение. Кажется, на этот раз цепкие руки милиции миновали его. А что будет в следующий? Думать не хотелось…　

На окраине города — маленькие деревянные домики. В одном из них, прилепившемся на самом краю оврага, жил Мотин. Именно к этому домику и подъехало такси с Колькой-Лошадью.　

Расплатившись с шофером, Николай подошел к окошку, увидел Мотина. Стукнул по стеклу. Мотин отпрыгнул к стене, испуганно всматриваясь в окно, потом, разглядев Николая, кинулся открывать.　

— Не торчи у дверей! — И рывком втянул Николая в комнату.　

— Боишься… — усмехнулся тот.　

— Проявляю разумную осторожность. С чем пожаловал?　

— Флейту я пристроил. Теперь требуется пристроить меня. На недельку, может, на две.　

— Что так?　

— Предали. Едва смотался… Согласен?　

Мотин задумался.　

— Ты, Коля, только не обижайся…　

— Так… — Николай встал, медленно натянул кепку. — От ворот поворот, значит? Понятно…　

— А что понятно? Ты сядь и послушай: это нас всех касается. С некоторых пор замечаю — любопытными стали соседи. То их не видно и не слышно было, а тут чуть не каждый час то за спичками, то за солью, то лампочка перегорела. Войдут и озираются, словно что забыли. Неспроста это… Думаю, попала хата под наблюдение. Да и пацан тут еще крутился. Рожа знакомая. Сдается мне, видел я его на базе у Черненко.　

— Куда же податься?　

— Давай к Черненко. Он скажет Клавке. Не забыл еще Клавку-то?　

Николай закусил губу… Нет, не забыл он свою первую большую любовь — Клавку. Они встретились на танцах, в Сокольниках. Клавка здорово танцевала, особенно вальс. А он любил фокстрот. Началось с пустяков — с пирожных, на которые вечно не хватало денег. Клавка покупала пирожные сама, а он краснел. Однажды, когда они стояли у ее подъезда, она спросила:　

— Мучаешься, Коля? Я ведь все понимаю. Только не думай, что я тебя упрекаю. Просто помочь тебе хочется.　

— Как это — помочь? Николай покраснел.　

— Да так… Взаймы дать. Есть один хороший человек. Долгов не требует.　

Так он познакомился с Черненко, заведующим складом Главснабсбыта.　

…Николай никого не выдал тогда на следствии, а Клавка все рассказала так, как научил ее Черненко. Осталась в свидетелях. Вот и получилось, что нет на базе никакой группы расхитителей, а всего лишь жалкая шайка из двух воришек: он, Колька, и Славка Свирин. Украли со склада инструмент, ночью, через забор, и попались. Клавка… И все же он верил — их дорожки еще сойдутся. И вот они, кажется, сошлись…　

* * *　

Саша Бессонов не получал от Громова никакого конкретного задания, кроме самого общего: быть бдительным и не зевать. Это не устраивало Сашу. И зачастую, встретив Громова или Куркова, он говорил:　

— Недооцениваете общественность. Это я вам вполне серьезно говорю.