Когда пассажирский поезд «Владивосток — Москва» шумно притормозил у крохотного полустанка, из последнего вагона выглянул человек в грязной телогрейке. Он настороженно оглядел перрон и спрыгнул с подножки.　

У него было крупное, поросшее белесой щетиной лицо, надвинутая до бровей кепка делала взгляд решительным и злым.　

Прислонившись к барьеру перрона, человек постоял немного, прислушиваясь к затихающему шуму поезда, потом скрылся в лесу.　

Часом позже в дверь дома колхозного пасечника Свирина неторопливо постучали. Отложив газету и набрасывая на ходу пиджак, Свирин пошел открывать. Звякнул щеколдой, поднял над головой лампу, удивленно спросил:　

— К кому?　

— К тебе, дядя. От Славки я. Письмо везу… Один?　

— Один, один, — пробормотал Свирин, — проходи…

Гость вынул из-за пазухи мятый конверт, протянул Свирину.　

— Читай.　

Увидя, что Свирин кладет письмо в карман, потребовал:　

— Сейчас читай.　

Свирин помедлил было, но, покосившись на хмурое лицо незнакомца, вскрыл конверт.　

«Здравствуй, отец, — прочел он, — посылаю весточку с добрым человеком. зовут его Колей. Я здоров. Срок еще большой — два года, но, может быть, и раньше приду. Колю приюти, пусть живет сколько ему хочется. Дай мое белье. Остаюсь твой сын Вячеслав».　

Свирин положил письмо на стол, потом, передумав, скомкал и бросил в печь.　

— Сидели, стало быть, вместе?　

— Ты, папаша, не придуривайся. Мы с твоим Славкой по одному делу сели. И на суде ты был. Ну, все не узнаешь?　

Свирин отвел глаза.　

— Надолго?　

— Сам не знаю, — сказал Николай, — поживу пока здесь, в город съезжу. Соседям, если спросят, скажи: «Племяш в отпуск приехал».　

…Вот уже вторую неделю живет Николай в доме Свирина. Сначала в чулане расположился, а потом на чердаке. Тут было безопаснее. Ночью выходил гулять. Бродил по лесу, прислушиваясь к ночным шорохам, подолгу сидел на берегу речушки, рассматривая лунную дорожку. Один раз набрел на парочку. Подкрался и, затаив дыхание, слушал.　

«Учиться едут… Сопляки, — Николай осторожно сплюнул. — А вот некоторым никогда не придется… Сволочи!» Какой-то внутренний голос сказал ему: «Но ведь ты тоже мог. Мог и не захотел».　

Наверное, Николай слишком громко скрипнул зубами, потому что девушка вдруг вскрикнула, а парень спросил дрогнувшим голосом:　

— Кто здесь?　

Николай повернулся и бросился в лес. Добежал до дома Свирина, перелез через плетень и проворно забрался на чердак. Зажег лампу.　

С грязных, засиженных мухами стен глянули на Николая потемневшие вырезки из старинных журналов. Страницы с давно канувшими в прошлое лицемерными объявлениями, рассчитанными на простаков, пожелтевшие страницы, за которыми можно было укрыться от действительности, от страшных мыслей, от всего, что стояло и за спиной, и впереди.　

Кряхтя, Николай придвинул тяжелую железную кровать на крышку люка и, закутавшись в одеяло, долго всматривался в расплывающиеся строчки объявлений.　

«Фирма Николаев и Сын продает пистолеты всех систем»… «Доктор Груббер безболезненно устраняет природные дефекты носов с помощью аппарата собственной конструкции».　

«Здорово… И пистолет купить, и внешность изменить — лафа была нашему брату», — подумал Николай. И, уже засыпая, прошептал:　

— Видать, поздно я родился…　

На следующий день утром Николай сидел во дворе и, лениво свертывая самокрутку, наблюдал за Свириным. Всклокоченный, с выбившейся из-под брюк рубахой, тот с проклятиями гонялся по огороду за отчаянно визжащим поросенком.　

— Помоги, черт, — нешто не видишь! — крикнул Свирин.　

— А ты ему ошейник купи и привяжи, тогда не нужно и бегать! — хохотнул Николай.　

— Но тогда, простите, свинья не будет отвечать своему назначению, — сказал кто-то за спиной.　

Николай выронил самокрутку. Скосив глаза, увидел около себя чьи-то модные остроносые ботинки. Поднял голову. Очки. Темные, зеркальные. Вместо глаз — плетень и слепящая точка солнца. «Неужели все?.. Засекли…» — подумал Николай и вяло сказал:　

— Правильно, ошейник тут ни к чему. Тут… наручники больше к месту.　

Незнакомец неопределенно улыбнулся.　

— Психуете, Лошадь? Не узнали? Я же Мохин, Женька. Привет от Сизаря, Голубцова значит. Он твое письмо получил.　

Потом, посмотрев в сторону остолбеневшего Свирина, весело прокричал:　

— Вы продолжайте, папаша, продолжайте. Вы свое ловите, мы свое ловить пойдем.　

И, довольный каламбуром, стукнул Николая по спине.　

— Пошли. Закинем удочки на рыбешку мелкую, обсудим, как поймать крупную.　

На берегу реки Мотин достал из спортивной сумки небольшую плоскую коробку и сказал:　

— Устрой через своего хозяина. Колхоз-то здешний — миллионер, и клуб у них не хуже дворца. Скидочку, само-собой, сделай с цены. Сизарю — две трети, остальное — себе. Ну, будь здоров, в четверг жду.　

Забравшись на свой чердак, Николай достал из-за пазухи пахнувшую лаком коробку и осторожно открыл. Перламутровые кнопки клавишей, серебристая оправа. Флейта… По спине прошел холодок. А если снова… тюрьма? Николай решительно захлопнул крышку. Ну, нет, теперь у него есть опыт. Теперь он будет осторожней, умнее.　

* * *　

Сергей Иванович Громов этот рабочий день начал как и обычно: открыл сейф, достал несколько дел. Положив их на стол, поудобней уселся в кресло. Предстоял утренний разговор с делами. То тонкие, то угрожающе толстые, мятые и новенькие, в синих обложках они, казалось, однообразные внешне, имели свои физиономии, характеры и даже… голоса. Это, например, с закатавшимися краями, говорило уверенным басом: скоро в суд! Это, с шероховатой поверхностью, нудно тянуло надтреснутым баритоном: экспертиза, ходатайства, запросы… Вон то выводило слащавым тенорком: поспешишь — людей насмешишь! Да, у каждого дела имелись свои лицо и голос, у каждого, кроме этого.　

Оно было немым. Номер… Безликие, ни о чем не говорящие цифры. Еще вчера их не было и в помине, но сегодня утром капитан милиции Громов четко вывел их на обложке уголовного дела, и сразу же за ними стали люди. Разные люди. Корыстолюбивые и добрые, идущие по жизни с гордо поднятой головой и трусливо крадущиеся вдоль стен домов по ночам… Разные и по возрасту, и по мыслям.　

Но тщетно Громов листал его — дело молчало. Страницы, ровные и гладкие, были совершенно бесстрастны: ни мысли, ни улыбки, ни выражения…　

Лет восемь назад, когда Громов впервые переступил порог отделения милиции, одетый в новенькую, с иголочки, форму с лейтенантскими погонами, первое, чему научили его, это читать по-особенному. Старшие товарищи говорили Громову: «Если в рапорте милиционера написано «преступник бросился бежать» — заставь себя увидеть не только ночную улицу, но и услышать звуки шагов бегущего».　

Громов попробовал, недоверчиво улыбаясь, и вдруг представил, да так ярко и отчетливо, что в пору хоть самому записываться в свидетели. С того времени Громов не знал скучных бумаг: он научился видеть за этими бумагами людей.　

Вот и это заявление, по виду скучное, написанное сухим, казенным языком: «Главснабсбыт просит произвести расследование в связи с большим количеством рекламаций, поступающих из периферийных организаций на недовложение музыкальных инструментов в контейнеры. Главснабсбыт ставит вас в известность о том, что недостача музыкальных инструментов составляет 3500 рублей. Похищено: труб «мариго» — 7; саксофонов альт — 3; флейт — 3; фаготов — 1. В связи с тем, что наши представители, выезжавшие на места, установить причину недостач не смогли, вынуждены обратиться с настоящим заявлением в Ваш адрес».　

Всего полминуты потратил Громов на чтение этого заявления, а уже промелькнули перед ним склады с темными громадами контейнеров, какие-то люди с возмущенными лицами, пересчитывающие музыкальные инструменты, и растерянные представители Главснабсбыта, мчащиеся на скорых поездах во все концы страны…　

В кабинет вошел высокий юноша в спортивной куртке. Громов улыбнулся.　

— Привет, Юра. Вот тебе дело, по которому мы будем вместе работать. Читай. Когда прочтешь — поговорим.　

Юрий взял дело и уселся за стол напротив. Громов откинулся на спинку кресла и, полузакрыв глаза, внимательно посмотрел на Куркова. «Сдюжит ли? — мелькнуло у него. — Какой-то он несобранный…»　

Вспомнилось последнее партийное собрание, на котором Куркова принимали в кандидаты партии.　

— Мне двадцать два года, — говорил тогда Курков. — В милицию пришел после специальной школы, в спецшколу — после обычной, средней. Вот и вся моя биография…　

«Биография… — думал Громов. — Если бы за спиной у парня были какие-то экзамены на мужество и смелость, и он выдержал их, то можно было надеяться, что в трудную минуту он не растеряется… Да, но ведь восемь лет назад тебе тоже было двадцать два. И тогда ты тоже расстраивался, когда вместо таинственных подвалов, наполненных золотой валютой, тебе приходилось искать дамские редикюли и допрашивать не закоренелого «медвежатника», а обыкновенного дворника, набузившего в квартире».　

И все же Громов был разочарован, когда начальник райотдела милиции назначил к нему в помощники оперуполномоченного ОБХСС Куркова.　

— Товарищ полковник, — сказал тогда Громов, — мне кажется, что Курков еще не подготовлен для таких дел.　

— А вы подготовьте. Поймите, если мы не будем готовить, то кто же будет?　

…Курков закрыл дело и сказал:　

— Пока что все безнадежно.　

Громов помрачнел: «Наверное, я бы так не сказал». Пожал плечами, встал.　

— Что будем делать?　

— Сначала — думать. Вслух. Вот послушайте, Сергей Иванович, можно?　

Громов кивнул.　

— Инструменты могли похитить на складе. Это раз. В дороге — это два. Их могли похитить в месте назначения — три. При перевозках до железной дороги и после — четыре. Не мало! А если хотя бы приблизительно подсчитать лиц, имеющих отношение к этим пунктам, и всех проверять, то мы с вами и в год не уложимся. Это же тысяча людей! По-моему, мрак. Без просвета!　

Громов почувствовал, что рассуждения Куркова его злят: «Тысяча людей… Надо же! Неужели этот мальчишка думает, что мы можем подозревать тысячу людей?» — и резко сказал:　

— Глупый будет подозревать тысячу и не найдет никого. Умный будет собирать доказательства и разоблачит преступников. Мы с тобой должны быть умными, Юра, очень умными… А теперь подумай, как твою тысячу превратить для начала… ну, в десяток.　

Курков нахмурился.　

— Вот что, Сергей Иванович, думать вы меня заставляйте, а вот ярлычки вешать не стоит… Значит так. Пломбы.　

— Верно! — сказал Громов. — Пломбы. Если в пункте назначения они целы, значит, хищения происходят в пункте отправления, на базе Главснабсбыта.　

* * *　

Научно-технический отдел Управления милиции помещался в низеньком двухэтажном здании, словно по ошибке попавшем из дореволюционной фотографии на эту застроенную ажурными многоэтажными домами улицу.　

Громов любил этот дом, несмотря на скрипучие лестницу, обшарпанные стены и низкие потемневшие потолки. Любил потому, что он был историей, живой историей почти всех дел, которые ему довелось вести. Правда, следов большинства из них не осталось в этом доме — в музее криминалистики хранились самые интересные, самые значительные экспонаты. Но все равно, экспертиза назначалась почти по каждому делу, и, стало быть, почти каждое из них было связано с этим домом.　

Громов шел по длинному коридору и, слушая, как поскрипывают половицы старого, высохшего паркета, вспоминал: «Вот подоконник — кто только на нем ни сидел в ожидании экспертизы! Сколько тут было рассказано историй, веселых и грустных, а подчас и трагических…».　

Громов остановился, рассеянно провел ладонью по подоконнику. «Эх, Паша… В комнате, что в десяти шагах отсюда, на витрине под толстым зеркальным стеклом лежит твой пистолет. Ты всех спас тогда… Всех, кроме себя…»　

— Сергей Иванович? — послышалось вдруг сзади. — Ко мне? Ну, заходи, заходи. Ты у нас самый чадтый гость.　

— Люблю науку, — улыбнулся Громов. — У меня теперь уже вроде закона стало: без вас месяц вожусь с делом, с вами — в неделю укладываюсь.　

Эксперт, пожилой человек с покрасневшими, чуть распухшими веками, приветливо раскрыл двери.　

— Что-нибудь сложное?　

— Для вас — нет. Для меня — да. А ты что, опять вторые сутки бодрствуешь? Опять глаза красные?　

— Бодрствую. Ну, давай свою работу.　

И, посмотрев на несколько пломб, тяжело шлепнувшихся на зеленое сукно стола, сказал:　

— Не раньше, чем через две недели.　

— Что? — опешил Громов. — Да ты пойми, ведь от этого зависит…　

— Все понимаю. Но и ты должен понять.　

…Домой Громов возвращался пешком. На Тверском бульваре было тихо. Верхушки тополей сливались с темным небом и казались какими-то сказочными колоннами. Где-то вдалеке бренчала гитара, кто-то приглушенно смеялся; светлячками тлели папиросы, описывая вместе с невидимыми руками причудливые огненные зигзаги. И вдруг Громов остановился. «Что если… Если случайность одна — это случайность. Но когда случайностей четырнадцать, и они повторяют друг друга, — это закономерность. Контейнеры с грузом Главснабсбыта идут во все концы страны, и в нескольких городах хищения. Что это? Сговор заказчиков? Шайка с центром в Москве и периферийными филиалами? Нет, конечно! Хищения происходят на базе, только на базе! Это ясно и без пломб…»　

* * *　

— Только через пятнадцать дней? — Курков в сердцах стукнул кулаком по колену. — Да что они, с ума сошли?　

— Они тоже живые люди, Юра. Не могут раньше. И я им верю. Дело в другом. Если хищения происходят на базе, а экспертиза пломб, возможно, подтвердит это, то наша первая задача — изучить базу как свои пять пальцев. Будем отрабатывать эту версию. Версию номер один. Как мы это будем делать?　

— Предлагаю побывать на месте, — сказал Курков.　

…Кабинет управляющего Главснабсбытом Покровского.　

— Рад, очень рад, — оторвавшись от телефона, пробасил грузный, атлетического телосложения мужчина. — Простите, я сейчас. — Он показал Громову на кресло. — Да, кстати, я ведь говорю с секретарем нашей партийной организации Степановым. Может быть, пригласить его сюда?