ЗАГАДОЧНОЕ УБИЙСТВО МОГЛО БЫТЬ РЕЗУЛЬТАТОМ БАНДИТСКИХ РАЗБОРОК

Установлена личность застреленного человека, чье тело было обнаружено вчера вечером в подвале многоквартирного дома на Юнион-стрит. Это крупный криминальный авторитет из Нью-Йорка, Ричард Джинелли, известный в подпольных кругах под кличкой Ричи-Молот. Нашему корреспонденту удалось выяснить, что власти штата Нью-Йорк и федеральные власти пытались привлечь Джинелли к суду по обвинению по трем статьям: рэкет, незаконный оборот и продажа наркотиков и убийство. В 1981 году расследование по делу Джинелли было прекращено в связи с насильственной смертью нескольких свидетелей обвинения.

Источник, близкий к окружению генерального прокурора штата Мэн, заявил вчера вечером, что версия о так называемых «бандитских разборках» появилась еще до того, как была установлена личность убитого, ввиду особых обстоятельств убийства. Согласно тому же источнику, у Джинелли была отрублена кисть руки, а на лбу было написано кровью слово «свинья».

Очевидно, Джинелли убили выстрелом из крупнокалиберного огнестрельного оружия, однако отдел баллистической экспертизы до сих пор не дает никаких заключений, поскольку, как нам сообщили в полиции штата, оружие было «не самым обычным».

Статья была напечатана на первой странице «Бангор дэйли ньюз», которую Билли Халлек купил этим утром. Он в последний раз пробежался глазами по строчкам, посмотрел на фотографию многоквартирного дома, в подвале которого нашли его мертвого друга, свернул газету в трубочку и выбросил ее в урну с гербом Коннектикута на боку и надписью «МЕСТО ДЛЯ МУСОРА» на откидной крышке.

– Вот вэтом вся суть, – сказал он.

– Что, мистер? – спросила девочка лет шести с ленточками в волосах и пятнами засохшего шоколада на подбородке. Она выгуливала собачку.

– Ничего, – сказал Билли и улыбнулся малышке.

– Марси! – встревоженно окликнула девочку мама. – Иди сюда!

– До свидания, – сказала Марси.

– До свидания, милая. – Билли наблюдал, как она идет к матери. Белый пудель на поводке важно вышагивал впереди, цокая коготками по асфальту. Как только девочка подошла к маме, та сразу же принялась строго ее отчитывать. Билли было жалко малышку, которая напомнила ему шестилетнюю Линду, но при этом он ощутимо воодушевился. Одно дело, когда весы сообщают, что ты поправился на одиннадцать фунтов; и совсем другое – гораздо лучше, – когда окружающие воспринимают тебя как нормального человека, пусть даже это всего лишь шестилетняя малышка с собачкой в придорожной зоне отдыха… малышка, которая, вероятно, убеждена, что на светеполно людей, похожих на ходячие вышки ЛЭП.

Вчерашний день он провел в Нортист-Харборе, даже не для того, чтобы дать себе отдых, а чтобы поправить рассудок и восстановить ощущение нормальной реальности. У него периодически получалось… но стоило только взглянуть на пирог, так и стоявший на телевизоре, и рассудок вновь давал сбой.

Ближе к вечеру Билли спрятал пирог в багажник своей арендованной машины, и ему стало полегче.

Когда стемнело и ощущение нормальной реальности более-менее закрепилось, а одиночество стало особенно невыносимым, Билли открыл свою старую записную книжку и набрал номер Роды Симонсон в округе Уэстчестер. Уже через пару секунд он говорил с Линдой, которая была страшно рада, что он позвонил. Она действительно узнала о планах матери. Цепь событий, приведших к раскрытию правды, была вполне предсказуемой и донельзя гадкой. Майк Хьюстон сказал жене. Жена – видимо, пребывая в изрядном подпитии – сказала их старшей дочери. Линда и дочка Хьюстонов крупно поссорились еще зимой, и Саманта Хьюстон помчалась к Линде, теряя тапки, чтобы сообщить, что ее милая мамочка хочет упрятать в дурдом ее милого папочку.

– Что ты ей сказала? – спросил Билли.

– Чтобы она взяла зонтик и засунула его себе в задницу, – ответила Линда, и Билли смеялся до слез… но в то же время ему стало грустно. Его не было дома всего каких-то неполных три недели, а дочь говорила с ним так, словно повзрослела года на три.

Линда сразу же пошла домой и спросила у Хайди, правду ли говорила Саманта Хьюстон.

– А что было потом? – спросил Билли.

– Мы поругались, и я сказала, что хочу вернуться к тете Роде, а она согласилась, что это хорошая мысль.

Билли секунду помедлил, но все же сказал:

– Не знаю, Лин, стоит ли говорить, что я вовсе не сумасшедший.

– Ой, папа, а то я не знаю! – почти сердито воскликнула Линда.

– И мне уже лучше. Я набираю вес.

Она так пронзительно взвизгнула, что Билли пришлось убрать трубку подальше от уха.

–Правда? Честное слово?

– Честное слово.

– Пап, это же классно! Это… А это точно? Тебеправда лучше?

– Честное скаутское, – сказал он, улыбнувшись.

– Когда ты вернешься домой? – спросила она.

Билли, собиравшийся выехать из Нортист-Харбора уже завтра утром и добраться до дома немногим позже десяти часов вечера, ответил так:

– Где-то через неделю, солнышко. Хочу еще немного поправиться. Я пока все равно выгляжу жутковато.

– Ясно, – уныло произнесла Линда. – Ну, ладно.

– Но когда я соберусь ехать домой, я заранее тебе сообщу, чтобы ты успела вернуться часов на шесть раньше меня. Можешь опять приготовить лазанью, как в тот раз, когда мы вернулись из Мохонка. Чтобы я быстрее поправлялся.

–Говно вопрос! – рассмеялась она и быстро добавила: – Ой. Извини, пап.

– Извиняю, – сказал он. – Ты пока оставайся у Роды, котенок. Я не хочу, чтобы вы с мамой опять поругались.

– Я все равно не хочу возвращаться домой, пока ты не приедешь, – твердо сказала она. Замечала ли Хайди, что их дочь стала такой взрослой? Наверное, да. И возможно, отчасти поэтому в ее голосе звучало столько отчаяния, когда они вчера говорили по телефону.

Он сказал Линде, что любит ее, и повесил трубку. В ту, вторую ночь сон пришел легче, но ему снова снились кошмары. В одном из этих кошмаров он слышал Джинелли – тот бился в багажнике машины и требовал, чтобы его выпустили. Но когда Билли открыл багажник, там был не Джинелли, а голый, испачканный кровью младенец с древними, неподвластными времени глазами Тадуза Лемке и золотой серьгой в одном ухе. Младенец протянул к Билли руки в потеках запекшейся крови и улыбнулся. Вместо зубов у него были серебряные иглы.

«Purpurfargade ansiktet», – произнес он жалобным нечеловеческим голосом, и Билли проснулся, дрожа, как в ознобе, в холодном сером свечении атлантического рассвета.

Уже через двадцать минут он выписался из мотеля и поехал дальше на юг. В четверть восьмого остановился в придорожной закусочной и заказал большой, сытный завтрак, а потом развернул газету, купленную в автомате на входе, и завтрак остался почти нетронутым.

* * *

Но в обед мне ничто не испортило аппетита, подумал он, возвращаясь к своей арендованной машине. Потому что набрать обратно вес – в этом тоже вся суть.

Пирог стоял на пассажирском сиденье – дышащий, теплый. Билли быстро взглянул на него, завел двигатель и выехал со стоянки. Он вдруг осознал, что уже через час будет дома, и его охватило какое-то странное, неприятное чувство. Лишь миль через двадцать он понял, что это: взволнованное нетерпение.