– Ты где? – Голос Хайди звучал раздраженно, испуганно и устало. Билли не особенно удивился тому, что теперь этот голос не вызывал в нем вообще никаких чувств, даже любопытства.

– Это не важно, – сказал он. – Я еду домой.

– Он видит свет! Слава богу! Он наконец-то прозрел! Ты куда прилетишь, в Ла-Гуардию или Кеннеди? Я тебя встречу.

– Я поеду на машине. – Билли секунду помедлил. – Хайди, я хочу, чтобы ты позвонила Майку Хьюстону и сказала, что передумала насчет этой вашейres gestae.

– Насчет чего, Билли? Я не понимаю…

Но ее голос внезапно переменился, и было ясно, что она прекрасно все поняла – это был голос ребенка, попавшегося на краже конфет из буфета. Терпение Билли разом иссякло.

– Ордер на принудительное психическое освидетельствование, – сказал он. – Если проще, путевка в дурку. Я закончил свои дела и готов лечь на обследование в любую клинику, куда вы меня определите: в клинику Глассмэна, в Центр изучения козлиных желез в Нью-Джерси, в Среднезападный институт иглоукалывания. Но если, когда я приеду в Коннектикут, меня схватит полиция и отправит в дурдом в Норуолке, ты, Хайди, очень об этом пожалеешь.

Она расплакалась.

– Мы хотели как лучше. Все делалось для тебя, Билли. Для твоего блага. Когда-нибудь ты поймешь.

В голове Билли явственно прозвучал голос Лемке.Ты ни в чем не виноват… есть причины… у тебя есть друзья. Он поспешил отогнать это воспоминание, но его руки – и даже шея – успели покрыться гусиной кожей.

– Просто… – Он умолк, потому что теперь у него в голове прозвучал голос Джинелли:Просто сними проклятие. Уильям Халлек велит снять проклятие.

Рука. Рука на сиденье. Золотой перстень на среднем пальце, большой красный камень – наверное, рубин. Тонкие темные волоски на нижних фалангах. Рука Джинелли.

Билли сглотнул. В горле явственно щелкнуло.

– Просто обратись в суд, чтобы они аннулировали предписание.

– Да, хорошо, – быстро проговорила она и опять принялась оправдываться, сбивчиво и виновато: – Мы просто пытались… Я думала, так будет лучше… Билли, ты так быстро худел… говорил совершенно безумные вещи…

– Ладно.

– У тебя такой голос… Как будто ты меня ненавидишь. – Хайди снова расплакалась.

– Не говори ерунды, – сказал он, что можно было счесть отрицанием только с натяжкой. Теперь его голос звучал спокойнее. – Где Линда? Она сейчас дома?

– Нет, она снова уехала к Роде на несколько дней. Она… она очень расстроена всей этой историей.

Ну еще бы, подумал он. Линда уже уезжала к Роде, а потом вернулась домой. Он это знал, потому что говорил с ней по телефону. Теперь она снова уехала, и что-то в голосе Хайди и в самом построении ее фраз навело Билли на мысль, что на этот раз Линда сама захотела уехать. Она узнала, что вы с добрым доктором Майком Хьюстоном принимаете меры, чтобы объявить ее отца сумасшедшим, да, Хайди? Так все и было?Впрочем, это не важно. Линды нет дома, вот что действительно важно.

Его взгляд упал на пирог, который он поставил на телевизор в своем гостиничном номере в Нортист-Харборе. Корочка продолжала неспешно пульсировать, словно внутри билось кошмарное сердце. Важно, чтобы его дочь даже близко не подходила к этому пирогу. Это было опасно.

– Ей сейчас лучше пожить у тети. Пока мы не решим наши проблемы, – сказал он.

На другом конце провода разрыдалась Хайди. Билли спросил, что не так.

– Стобой что-то не так. Ты такой холодный.

– Я отогреюсь, – сказал он. – Не волнуйся.

Билли услышал, как она глотает рыдания и пытается взять себя в руки. Он ждал, когда она успокоится, без раздражения, но и без сочувственного терпения; он и вправду не чувствовал вообще ничего. Тот пронзительный ужас, который он испытал, когда понял,что лежит на пассажирском сиденье – рука Джинелли, – был последней настоящей сильной эмоцией за сегодняшний вечер. Если не считать приступа дикого смеха, случившегося чуть позже.

– Что у тебя с весом? – наконец спросила она.

– Уже есть улучшения. Сейчас я вешу сто двадцать два фунта.

Она тихо ахнула.

– Это на шесть фунтов меньше, чем было, когда ты уехал!

– И на шесть фунтов больше, чем было вчера утром, – тихо проговорил он.

– Билли… Я хочу, чтобы ты знал: мы все решим, все уладим. Честное слово, у нас все получится. Сейчас важно, чтобы ты поправился, а потом мы с тобой поговорим. Если надо будет поговорить с кем-то еще… может, с семейным психологом… я согласна, если ты тоже не против. Просто мы… мы…

О боже, сейчас она снова заревет, подумал Билли и сам поразился собственному бессердечию, хотя оно даже его позабавило – но все равно как-то тускло и вяло. А потом Хайди сказала нечто настолько трогательное и милое, что на мгновение ему показалось, будто он говорит с прежней Хайди… и сам становится прежним Билли Халлеком.

– Если хочешь, я брошу курить, – сказала она.

Билли взглянул на пирог на телевизоре. Корочка продолжала неторопливо пульсировать. Ему вспомнилась темная густая начинка в надрезе, сделанном старым цыганом. Вспомнились комковатые сгустки: то ли все человеческие беды, то ли просто клубника. Вспомнилась кровь, лившаяся прямо в пирог из раны у него на ладони. Вспомнился Джинелли. Миг теплоты миновал.

– Лучше не надо, – сказал он. – Когда бросаешь курить, начинаешь толстеть.

Позже он лег прямо на покрывало, скрестил руки под головой и стал смотреть в темноту. Время было уже совсем позднее, без четверти час, но ему совершенно не хотелось спать. Только теперь, в ночном сумраке, к нему начали возвращаться обрывки воспоминаний о событиях, произошедших между мгновением, когда он нашел на сиденье «новы» руку Джинелли, и мгновением, когда обнаружил, что вернулся в мотель и говорит по телефону с женой.

В комнате явственно слышался звук.

Нет.

И все-таки слышался. Звук, похожий на чье-то дыхание.

Нет, тебе просто кажется.

Но ему не казалось; утверждать, будто тебе что-то кажется, – метод Хайди, но уж точно не Уильяма Халлека. Он доподлинно знал, что есть вещи, которые лучше не списывать на игру воображения. Раньше он этого не понимал, а теперь понял. Корочка на пироге шевелилась, как белая кожица над живой плотью; и Билли не сомневался, что даже сейчас, спустя шесть часов после того, как Лемке отдал ему пирог, форма из алюминиевой фольги будет теплой на ощупь.

–Purpurfargade ansiktet, – прошептал он в темноту, и слова прозвучали как заклинание.

Сначала он просто увидел руку. Долю секунды тупо смотрел на нее, а потом понял, что именно видит, и тогда закричал и отшатнулся. Из-за его резкого движения рука на сиденье качнулась из стороны в сторону – словно Билли спросил, как дела, и ему ответили жестом:Comme ci, comme ça.Два стальных шарика выскользнули из кулака и закатились в щель между сиденьем и спинкой.

Билли опять закричал и обхватил подбородок ладонями, так, что ногти вонзились в нижнюю губу. Глаза защипало от слез. Сердце резко ослабло и засбоило, и он едва не уронил пирог – прямо на пол под сиденьем, где тот наверняка разломился бы на куски.

Билли все же сумел удержать пирог. Аритмия прошла; он опять смог дышать. Та ледяная холодность, которую Хайди позже услышит в его голосе по телефону, уже начала подбираться к его сердцу и голове. Вероятно, Джинелли был мертв – нет, никаких «вероятно». Как он там говорил?Если она увидит меня раньше, чем я увижу ее, Уильям, мне уже никогда не придется менять рубашку.

Вот и скажи это вслух.

Нет, ему не хотелось этого говорить. Не хотелось этого говорить и не хотелось смотреть на отрубленную руку. Поэтому он сделал и то и другое.

– Джинелли мертв, – сказал он и, секунду помедлив, добавил, потому что ему показалось, что от этих слов может стать чуточку легче: – Джинелли мертв, и я уже ничего не могу сделать. Разве что скорее убраться отсюда на хрен, пока полиция не…

Он посмотрел на руль и увидел, что в замке зажигания торчит ключ. Простоватый брелок с фотографией Оливии Ньютон-Джон со спортивной повязкой на голове свисал на кожаном ремешке. Билли подумал, что девушка, Джина, вернула ключ, когда принесла руку; она разобралась с Джинелли, но не осмелилась нарушить обещание, которое ее прадед дал другу Джинелли, пресловутому белому человеку из города. Ключи оставили для него. Ему вдруг подумалось, что сам Джинелли не так давно вынимал ключи от машины из кармана мертвеца; теперь девушка наверняка сделала то же самое. Но мысль не вызвала ужаса.

Его разум стал очень холодным, и Билли только приветствовал эту холодность.

Он осторожно поставил пирог на пол у пассажирского сиденья, обошел машину и уселся за руль. Когда он садился, рука Джинелли снова качнулась из стороны в сторону. Билли открыл бардачок и нашел там очень старую карту штата Мэн. Развернул ее и накрыл руку. Потом завел двигатель и поехал по Юнион-стрит.

Лишь минут через пять Билли сообразил, что едет не в том направлении – на запад, а не на восток. Но впереди показалась вывеска «Макдоналдса», золотистая «М», светившаяся в сгустившихся сумерках. В животе заурчало. Билли подъехал к стойке приема заказов из автомобилей.

– Добро пожаловать в «Макдоналдс», – раздался голос из динамика. – Могу я принять ваш заказ?

– Да, пожалуйста… Три «Биг Мака», две большие порции картофеля фри и кофейный молочный коктейль.

Как в старые добрые времена, подумал он и улыбнулся. Сожрать все в машине, выкинуть мусор и ничего не сказать Хайди, когда приедешь домой.

– Желаете добавить десерт?

– Да, можно. Пирожок с вишней. – Он взглянул на дорожную карту, разложенную на пассажирском сиденье, и подумал, что маленький бугорок к западу от Огасты – это наверняка перстень Джинелли. Ему на миг сделалось дурно. – И коробку печенья для моего друга, – сказал он и рассмеялся.

Голос в динамике повторил его заказ и подытожил:

– Ваш заказ будет стоить шесть долларов девяносто центов. Пожалуйста, проезжайте к окну выдачи.

– Непременно, – сказал Билли. – Так всегда и бывает, да? В этом вся суть: подъезжаешь к окну и пытаешься получить свой заказ. – Он опять рассмеялся. Он себя чувствовал как-то странно: вроде бы и хорошо, но при этом мерзко.

Девушка в окне выдачи передала ему два теплых белых пакета. Билли расплатился, забрал сдачу и поехал дальше. Притормозил у конца здания и поднял с сиденья старую карту вместе с отрубленной рукой. Подвернул края карты, высунулся в окно и швырнул сверток в мусорный ящик. На крышке ящика стоял пластмассовый Рональд Макдоналд с его пластмассовой улыбкой. На откидной дверце было написано: «МЕСТО ДЛЯ МУСОРА».

– Вот это правильно, – сказал Билли. Он вытирал ладонь о ногу и смеялся. – Кладем мусор на место для мусора… и пусть там и лежит.

Он вернулся обратно на Юнион-стрит, повернул на восток и поехал в сторону Бар-Харбора, продолжая смеяться. В какой-то момент Билли даже всерьез испугался, что уже никогда не сумеет остановиться – так и будет смеяться до самой смерти.

В любом относительно людном месте – например, на стоянке у мотеля в Бар-Харборе – кто-то мог бы заметить, как Билли, по выражению одного из его коллег-юристов, «трет пальчики» в «нове», поэтому он зарулил на пустынную придорожную зону отдыха в сорока милях восточнее Бангора, чтобы спокойно стереть все свои отпечатки. Ничто не должно связывать его с этой машиной. Он вышел наружу, снял спортивную куртку, вывернул ее наизнанку и тщательно протер все поверхности, к которым прикасался наверняка, и все поверхности, к которым мог прикоснуться.

Перед входом в контору мотеля стояла табличка «Свободных номеров нет», и на гостиничной стоянке было только одно незанятое место – перед номером с темным окном. Билли не сомневался, что это номер Джинелли под именем Джона Три.

Он поставил «нову» на свободное место, вытащил из кармана носовой платок, протер руль и рычаг переключения передач. Взял пирог. Открыл дверцу, вытер внутреннюю ручку. Убрал платок обратно в карман, выбрался из машины и захлопнул дверцу, подтолкнув ее задницей. Огляделся по сторонам. Усталая мать сердито отчитывала ребенка, который выглядел еще более усталым, чем она сама; два старика стояли у входа в контору, занятые беседой. Больше никого не было, и никто на него не смотрел. Из гостиничных номеров доносились звуки работающих телевизоров, со стороны города слышался грохот рок-музыки, знаменовавший начало очередной летней гулянки во всех ночных барах Бар-Харбора.

Билли направился в центр, ориентируясь на звук самой громкой рок-группы. Бар назывался «Соленый пес», и, как и надеялся Билли, перед входом стояли такси – три машины, поджидавшие пьяных клиентов, больных, хромых и увечных. Билли переговорил с одним из таксистов, и тот согласился довезти его до Нортист-Харбора за пятнадцать долларов.

– Смотрю, вы себе взяли ужин, – заметил таксист, когда Билли уселся в машину.

– Или кому-то еще, – сказал Билли и рассмеялся. – Потому что вэтом вся суть, разве нет? Проследить, чтобы никто не остался без ужина.

Таксист с сомнением взглянул на него в зеркало заднего вида, затем пожал плечами:

– Как скажете, мистер. Клиент всегда прав.

Спустя полчаса он уже говорил с Хайди по телефону.

Теперь он лежал у себя в номере и слушал, как что-то дышит в темноте – что-то, что выглядело как пирог, но на самом деле было ребенком, которого они со старым цыганом создали вместе.

Джина, подумал он почти бессвязно. Где она теперь? «Не трогай ее» – так я сказал Джинелли. Но если бы она мне попалась сейчас, я бы сам ее тронул… убил бы собственными руками. За то, что она сделала с Ричардом. Ее рука? К черту руку, я преподнес бы старику ее голову… Набил бы ей рот шариками от подшипников и подбросил бы старику ее голову. Вот почему хорошо, что мне неизвестно, где ее найти. Потому что никто не знает наверняка, с чего именно все начинается; у каждого своя правда, и все спорят друг с другом, и в этих спорах теряется истина, особенно если она неудобна хотя бы одной из сторон. Зато стоит только начать, и потом уже трудно остановиться: они убивают кого-то из наших, мы убиваем кого-то из них, в ответ они убивают двоих, мы – троих… они стреляют по людям в аэропорту, мы взрываем школу… и кровь течет по сливным канавам. Потому что так все и устроено, да? В этом вся суть. Кровь в канавах. Кровь…

Билли сам не заметил, как уснул; его мысли просто перетекли в сбивчивые, жутковатые сновидения. В каких-то из этих снов он убивал сам, в каких-то – убивали его, но во всех что-то пульсировало и дышало, и он не видел, что это такое, потому что оно было внутри, прямо в нем.