Билли поставил арендованную машину за своим «бьюиком» на подъездной дорожке, подхватил спортивную сумку – весь его багаж – и пошел к дому через лужайку. Белый дом с ярко-зелеными ставнями, всегда бывший для Билли символом тепла, защищенности и уюта, теперь казался ему странным, почти чужим.

Здесь жил белый человек из города, подумал он, но я не уверен, что именно он вернулся домой. Парень, который сейчас идет через лужайку, больше похож на цыгана. Очень худого цыгана.

Распахнулась входная дверь с двумя изящными фонарями по обе стороны, и на крыльцо вышла Хайди. Она была в красной юбке и белой блузке без рукавов, которую Билли никогда раньше не видел. Пока его не было, Хайди очень коротко постриглась, и на мгновение ему показалось, что это вовсе не Хайди, а какая-то незнакомка, немного похожая на нее.

Она посмотрела на него – лицо слишком бледное, глаза слишком темные, губы дрожат.

– Билли?

– Да, это я, – сказал он и замер на месте.

Так они и стояли, глядя друг на друга: Хайди – с отчаянной надеждой в глазах, Билли, как казалось ему самому, – вообще безо всякого выражения. Хотя наверное, это было не так, потому что Хайди воскликнула:

– Господи, Билли, не надо так на меня смотреть! Это невыносимо!

Он почувствовал, как у него на лице проступает улыбка; изнутри она ощущалась как нечто мертвое, всплывающее на поверхность тихого озера, но со стороны, видимо, выглядела нормально, потому что Хайди тоже заулыбалась – робкой, дрожащей улыбкой. У нее по щекам потекли слезы.

Ты всегда была плаксой, Хайди, подумал он.

Она спустилась с крыльца. Билли поставил сумку на землю и пошел ей навстречу, ощущая на лице все ту же мертвую улыбку.

– Что на ужин? – спросил он. – Я умираю от голода.

Она приготовила ему гигантский ужин: бифштекс, салат, запеченный картофель – каждая картофелина размером почти с торпеду, – свежая зеленая фасоль, черника со сливками на десерт. Билли съел все. И хотя Хайди не произнесла этого вслух, каждое ее движение, каждый жест, каждый взгляд в его сторону говорили:Дай мне еще один шанс, Билли. Пожалуйста, дай мне еще один шанс. Билли подумал, что это даже смешно – смешно в том смысле, который наверняка оценил бы старый цыган. Раньше она категорически не желала принять вину, а теперь приняла в полной мере.

Мало-помалу, с приближением полуночи, Билли заметил еще кое-что в ее жестах и взглядах: облегчение. Она чувствовала – ее простили. Что очень даже устраивало Билли, потому чтов этом тоже вся суть – чтобы Хайди решила, будто ее простили.

Она сидела напротив, смотрела, как он ест, иногда прикасалась к его исхудавшему лицу, слушала его рассказ и курила одну «Вантидж‐100» за другой. Он рассказал, как гонялся за цыганами по всему побережью; как получил фотографии от Кирка Пеншли; как наконец догнал цыган в Бар-Харборе.

На этом месте правда и Билли Халлек разошлись в разные стороны.

Драматическая конфронтация, на которую он так надеялся и которой боялся до дрожи, прошла совершенно не так, как он ожидал, сказал Билли Хайди. Во-первых, старик над ним посмеялся. Они все посмеялись. «Если бы я тебя проклял, ты бы сейчас лежал в земле, – сказал ему старый цыган. – Ты думаешь, будто мы колдуны… все белые люди из города считают нас колдунами. Если бы мы могли колдовать, разве мы разъезжали бы с места на место в старых машинах с глушителями, подвязанными проволокой? Если бы мы могли колдовать, разве мы спали бы в чистом поле? Мы не колдуем, белый человек из города, мы лишь даем представления наподобие бродячего цирка. Развлекаем провинциалов и простаков, которым деньги жгут карман, и едем дальше. А теперь уходи, пока я не напустил на тебя этих крепких парней.Онизнают проклятие – проклятие кастета».

– Он прямо так тебя и называл? Белый человек из города?

Билли улыбнулся:

– Да. Прямо так и называл.

Он сказал Хайди, что вернулся в свой номер в отеле и сидел там безвылазно следующие два дня в такой глубокой депрессии, что едва прикасался к еде. На третий день – три дня назад – он встал на весы в ванной и увидел, что поправился на три фунта, хотя почти ничего не ел.

– Но потом я все обдумал и понял, что это не более странно, чем когда ешь всего по две порции ихудеешь на три фунта, – сказал он. – Именно эта мысль наконец вытащила меня из психологической ямы, в которой я крепко застрял. Я просидел целый день в номере, размышляя. Ворочал мозгами, как никогда в жизни. И до меня начало доходить, что врачи в клинике Глассмэна все-таки были правы. Даже Майкл Хьюстон был в чем-то прав, при всей моей нелюбви к этому мелкому гаденышу.

– Билли… – Она прикоснулась к его руке.

– Да ладно. Я не стану его убивать при встрече.

Хотя, может быть, угощу пирогом, подумал он и рассмеялся.

– Поделишься шуткой? – Хайди озадаченно улыбнулась.

– Это я так, о своем, – сказал он. – В общем, я понял, в чем была проблема. И Хьюстон, и эти ребята из клиники Глассмэна – и даже ты, Хайди, – пытались впихнуть в меня правду насильно. А мне нужно было дойти до нее самому. Преодолеть комплекс вины, а также – как я теперь понимаю – параноидальные идеи и упрямый самообман. Но в итоге, Хайди, я тоже был в чем-то прав. Может, совсем не по тем причинам, но мне действительно было необходимо увидеться с этим старым цыганом, потому что как раз наша встреча и привела к нужному результату. Просто не так, как я ожидал. Он был гораздо тщедушнее, чем я запомнил, и носил дешевенькие часы, и говорил с бруклинским акцентом. «Пыаклятье» вместо «проклятие». Мне кажется, именно этот акцент и разбил все иллюзии. Он говорил, точно как Тони Кертис в том фильме об аравийском принце: «Это дворэц моего ацца». А потом я схватил телефонную трубку и… – Часы на камине в гостиной начали отбивать время. – Уже полночь, – заметил Билли. – Пойдем спать. Я тебе помогу убрать со стола.

– Нет, я сама, – сказала она и обняла его за талию. – Я такрада, что ты вернулся, Билли. Иди наверх. Ты, наверное, жутко устал.

– Нет, я в порядке. Я просто…

Он щелкнул пальцами, как делают люди, когда вдруг вспоминают о чем-то важном.

– Чуть не забыл, – сказал он. – Я кое-что оставил в машине.

– Что? Оно не подождет до утра?

– Может, и подождет. Но лучше я принесу его прямо сейчас. – Он улыбнулся. – Это для тебя.

С бешено колотившимся сердцем он вышел во двор. Уронил ключи, стукнулся головой о машину, когда наклонился их подобрать. Его руки так сильно тряслись, что он не сразу попал ключом в замок на багажнике.

А что, если он продолжает пульсировать? – взвыл внутренний голос. Боже правый, если она такое увидит, то сразу с воплями убежит!

Он открыл багажник и сам чуть не завопил, когда увидел, что кроме домкрата и запаски внутри больше ничего нет. А потом вспомнил: пирог в салоне, на пассажирском сиденье. Он захлопнул багажник и бросился к передней двери. Пирог был на месте, совершенно неподвижный – собственно, Билли заранее знал, что именно так и будет.

Его руки сразу же перестали трястись.

Хайди снова вышла на крыльцо и теперь наблюдала за ним. По-прежнему улыбаясь, Билли подошел и вручил ей пирог.Доставка товаров, подумал он. И в этом тоже вся суть: товары надо доставить по назначению. Его улыбка сделалась еще шире.

– Вуаля! – сказал он.

– Ого! – Она наклонилась к пирогу и принюхалась. – Клубничный… мой любимый!

– Я знаю, – улыбнулся Билли.

– Он еще теплый! Спасибо!

– Я заехал на заправку в Стратфорде, и там поблизости была церковь, а на лужайке у церкви проходила какая-то благотворительная распродажа домашней выпечки. И я подумал… ну, знаешь… если ты меня встретишь со скалкой наперевес, у меня будет чем тебя задобрить.

– Ох,Билли… – Она снова расплакалась. Порывисто обняла его одной рукой, держа пирог на кончиках пальцев другой руки, как официанты держат подносы. Когда она поцеловала его, пирог качнулся и накренился. Сердце Билли тоже как будто качнулось и сбилось с ритма.

– Осторожнее! – выдохнул он и подхватил начавший падать пирог.

– Господи, я такая неуклюжая, – рассмеялась она, вытирая глаза уголком фартука, который надела, когда начала мыть посуду. – Ты привез мой любимый пирог, а я чуть не грохнула его тебе на туф… – Она разрыдалась, прижавшись к его груди. Он погладил ее по непривычно коротким волосам, держа пирог в свободной руке, подальше от Хайди, а то вдруг она снова дернется.

– Билли, я так рада, что ты вернулся, – проговорила она сквозь слезы. – Ты же не будешь меня ненавидеть за то, что я сделала? Правда не будешь?

– Не буду, – мягко сказал он, снова погладил ее по волосам и подумал:Она права. Он еще теплый. – Пойдем в дом.

* * *

В кухне она поставила пирог на разделочный стол и вернулась к раковине с посудой.

– Ты его не попробуешь? – спросил Билли.

– Может быть, когда домою посуду, – сказала она. – Ты ешь, если хочешь.

– После такого обильного ужина? – рассмеялся он.

– Тебе сейчас нужно больше калорий.

– В меня просто не влезет. Хочешь, я вытру посуду?

– Я хочу, чтобы ты пошел в спальню и лег в постель. Я скоро приду.

– Хорошо.

Он ушел и ни разу не оглянулся, зная, что Хайди наверняка не удержится и отрежет себе кусочек пирога, но только если он, Билли, не будет стоять у нее над душой. Хотя, может быть, не сегодня. Сегодня она захочет скорее лечь с ним в постель – и, может быть, даже заняться любовью. Но Билли, кажется, знал, как отбить у нее всю охоту. Он ляжет спать голым. Когда она его увидит…

А что касается пирога…

– «Вздор! – сказала Скарлетт. – Я съем свой пирог завтра. Завтра будет новый день». – Он рассмеялся, услышав свой собственный угрюмый голос. Вошел в ванную и встал на весы. Потом поднял голову, посмотрел в зеркало и увидел в нем глаза Джинелли.

Весы показали 131 фунт, но Билли не чувствовал радости. Он не чувствовал вообще ничего, кроме усталости. Он жутко устал. Он прошел по коридору, который казался странным и незнакомым, и вошел в спальню. Споткнулся обо что-то в темноте и чуть не упал. Хайди сделала перестановку. Постриглась, приобрела новую блузку, переставила мебель в спальне, поменяла местами бюро и кресло – и это только начало всех странностей, происходящих теперь в их доме. Пока Билли не было, многое переменилось, словно Хайди тоже была проклята, но каким-то более тонким, изощренным образом. Кстати, мысль не такая уж и дурацкая. Линда тоже почувствовала эту странность и сбежала из дома.

Он начал медленно раздеваться.

Потом лег в постель и стал ждать, когда придет Хайди. Она все никак не приходила, зато снизу, из кухни, доносились едва различимые звуки – знакомые звуки, по которым было понятно, что там происходит. Скрипнула дверца посудного шкафчика, где хранились тарелки. Задребезжал выдвижной ящик; зазвенели столовые приборы – Хайди выбирала нож.

Он смотрел в темноту, его сердце бешено колотилось.

Звук шагов. Хайди снова прошла через кухню – к разделочному столу, куда поставила пирог. Билли услышал, как посреди кухни скрипнула половица, которая скрипела всегда, когда на нее наступали.

Что будет с ней? Я неудержимо худел. Кэри превратился в нечто вроде животного, чья шкура отлично подходит для изготовления крепких ботинок. Хопли стал человеком-пиццей. Что будет с ней?

Снова скрипнула половица. Хайди прошла на другой конец кухни. Мысленным взором он видел ее: в правой руке – тарелка, в левой – сигареты и спички. Видел кусок пирога на тарелке. Клубничную начинку, лужицу темно-красного сока.

Он ждал, когда скрипнет дверь между кухней и столовой, но она так и не скрипнула. Его это не удивило. Хайди стояла у окна в кухне, смотрела во дворик и ела пирог – ела быстро, маленькими кусочками. Такая у нее была привычка. Он почти слышал, как вилка скребет по тарелке.

Он понял, что засыпает.

Засыпает? Нет… невозможно. Невозможно уснуть, когда совершаешь убийство.

Но его и вправду клонило в сон. Он прислушивался, не скрипнет ли половица опять – она должна скрипнуть, когда Хайди подойдет к мойке. Должна политься вода, когда Хайди начнет мыть тарелку. Потом Хайди пройдет по всем комнатам, выключит везде свет, выставит температуру на термостатах, проверит, включена ли сигнализация на входной двери, – исполнит все ритуалы белых людей из города.

Он лежал на кровати у себя в спальне и ждал, когда в кухне скрипнет половица, а потом вдруг оказалось, что он сидит за столом в своем кабинете в крошечном городке в Аризоне, где занимался юридической практикой последние шесть лет. Все получилось, как он и хотел. Он жил вдвоем с дочерью, им обоим хватало тех денег, которые он зарабатывал юридической практикой из разряда, как он его называл, «корпоративного дерьма», а свободное время он посвящал волонтерской работе в Обществе юридической помощи неимущим. Они с Линдой жили скромно и просто. Давно миновали те времена, когда он владел большим домом с гаражом на две машины, с садом и приходящим три раза в неделю садовником и налогом на недвижимость в размере двадцати пяти тысяч долларов в год. Билли не тосковал по своей прежней жизни, и Линда вроде бы тоже не тосковала. В основном он работал здесь, в городе, иногда выезжал в Юму или Феникс, но такое случалось нечасто, а так они жили достаточно далеко от суеты больших городов, и вокруг было много простора. На будущий год Линда поступит в университет и уедет учиться, и тогда, может, он сам переедет куда-то поближе к цивилизации – но только в том случае, если ему станет тяжко жить одному в пустом доме, как он всегда говорил дочери. Впрочем, Билли не думал, что одиночество будет его тяготить.

Они с Линдой очень неплохо устроили свою жизнь, и это было прекрасно. Ведь именно в этом вся суть: устроить хорошую жизнь для себя и своих близких.

В дверь кабинета постучали. Билли обернулся и увидел Линду, стоявшую на пороге. Только у Линды не было носа. Вернее, его не было там, где положено быть: на лице. Линда держала нос в правой руке. Из темной дыры у нее над губами лилась кровь.

«Папа, я не понимаю, – гнусаво проговорила она. – Он просто взял и отвалился».

Билли проснулся, как от толчка, и замахал руками, отгоняя страшное видение. Лежавшая рядом Хайди закряхтела во сне, перевернулась на левый бок и натянула на голову одеяло.

Мало-помалу к нему начало возвращаться ощущение реальности. Он дома, в Фэрвью. В окна струится яркий утренний свет. Билли взглянул на электронные часы на комоде. Было 06:25. Рядом с часами стояла ваза. В вазе – шесть красных роз.

Билли встал с постели, взял халат и пошел в ванную. Включил душ, повесил халат на крючок на двери. Заметил, что Хайди приобрела новый халат – вкупе с новой блузкой и новой стрижкой, – очень даже симпатичный синий халатик.

Билли встал на весы. Он прибавил еще один фунт. Он забрался под душ и принялся тщательно – почти маниакально – намыливать себя мочалкой. Ополоснулся и намылился снова.Я буду следить за своим весом, пообещал он себе. Когда ее не станет, ябуду следить за своим весом. Я никогда больше не стану таким жирдяем, каким был раньше.

Он вытерся полотенцем. Надел халат и застыл перед дверью, уставившись на новый халат Хайди. Протянул руку, пощупал синий нейлон. Мягкий и гладкий. Халат выглядел новым, но почему-то казался знакомым.

Она просто пошла и купила точно такой же халат, какой был у нее раньше, подумал он. Человеческая фантазия – штука весьма ограниченная. В итоге мы все так или иначе повторяемся. В итоге мы все зацикливаемся на чем-то одном.

У него в голове прозвучал голос Хьюстона:Кто ничего не боится, тот умрет молодым.

Хайди:Господи, Билли, не надо так на меня смотреть! Это невыносимо!

Леда:Он теперь выглядит как аллигатор. Как тварь, выползшая из болот и напялившая человеческую одежду.

Хопли:И ты надеешься, что хоть в этот раз, один-единственный раз, справедливость все-таки восторжествует… одна-единственная справедливость, крошечное возмещение за всю жизнь в дерьме.

Билли еще раз пощупал синий нейлон, и у него в голове начала зарождаться страшная мысль. Он вспомнил свой сон. Линда в дверях его кабинета. Кровоточащая дыра у нее на лице. Этот халат… он показался ему знакомым не потому, что когда-то у Хайди был точно такой же. Он показался знакомым, потому что точно такой же халат был у Линдысейчас.

Он обернулся и открыл шкафчик справа от раковины. Там лежала щетка для волос с надписью «ЛИНДА» на красной пластмассовой ручке.

На щетинках остались черные волоски.

Медленно, словно во сне, он подошел к двери дочкиной спальни.

Гастролеры всегда готовы организовать развлечение для публики… собственно, для того и нужны гастролеры.

Вот тебе определение идиота, Уильям: идиот – это тот, кто не верит своим глазам.

Билли Халлек открыл дверь в конце коридора и заглянул в дочкину спальню. Линда спала в своей постели, закрывая лицо рукой. Другой рукой она обнимала Амоса, ее любимого старенького плюшевого медвежонка.

Нет. О нет. Нет, нет, нет.

Он покачнулся и вцепился в дверную раму. Он был кем угодно, только не идиотом, потому что сразу увидел все. Вот серая замшевая куртка Линды на спинке стула. Вот ее распахнутый чемодан, из которого вываливается одежда: джинсы, шорты, рубашки, нижнее белье. На ручке чемодана – ярлычок междугороднего автобуса «Грейхаунд». И он видел еще кое-что. Розы рядом с часами в их с Хайди спальне. Вчера, когда он ложился спать, этих роз не было. Нет… розы принесла Линда. В знак примирения. Она вернулась домой пораньше, чтобы успеть помириться с матерью до возвращения Билли.

Старый цыган с гниющим носом:Ты говоришь, на тебе нет вины. Так ты себе говоришь, говоришь, говоришь. Но нет никакого расчета, белый человек из города. Платят все. Даже за то, чего не совершали. Нет никакого расчета.

Он развернулся и бросился к лестнице. Ноги подкашивались от страха, его шатало, как матроса на палубе во время шторма.

Нет, только не Линда! –бился крик у него в голове. Не Линда! Боже, миленький, только не Линда!

Платят все, белый человек из города. Даже за то, чего не совершали. Потому что в этом вся суть.

Недоеденный пирог стоял на разделочном столике, аккуратно накрытый прозрачной пищевой пленкой. Не хватало почти целой четверти. На кухонном столе лежала сумка Линды со значками на ремешке. Портреты рок-звезд: Брюс Спрингстин, Джон Мелленкамп, Пэт Бенатар, Лайонел Ричи, Стинг, Майкл Джексон.

Он подошел к раковине.

Две тарелки.

Две вилки.

Они сидели на кухне вдвоем, ели пирог и мирились, подумал он. Когда? Сразу после того, как я уснул? Да, наверное.

Он явственно услышал смех старого цыгана, и у него подогнулись колени. Пришлось ухватиться за край разделочного стола, чтобы не упасть.

Когда силы вернулись, он оторвался от стола и прошел через кухню. Под ногой скрипнула половица.

Пирог снова пульсировал и дышал. От его пакостного, упрямого тепла запотела прозрачная пленка. Билли слышал едва различимый хлюпающий звук.

Он открыл посудный шкафчик и взял тарелку. Выдвинул ящик, достал нож и вилку.

– Почему бы и нет? – прошептал он и снял пленку с пирога. Тот снова стал неподвижным. Теперь это был просто клубничный пирог, который выглядел очень даже заманчиво, несмотря на ранний час.

И как очень верно заметила Хайди, сейчас ему нужно больше калорий.

– Ешь на здоровье, – прошептал Билли Халлек в залитой солнцем тишине кухни и отрезал себе кусок цыганского пирога.