Они приехали в Бангор уже под вечер. Джинелли зарулил на заправку, залил полный бак и заодно спросил дорогу у тамошнего сотрудника. Билли обессиленно сидел на переднем пассажирском сиденье. Вернувшись в машину, Джинелли взглянул на него с беспокойством:

– Уильям, с тобой все в порядке?

– Не знаю, – сказал Билли и, секунду подумав, добавил: – Нет.

– Снова сердце шалит?

– Да. – Билли вспомнил, что говорил полуночный доктор, прибывший от Джинелли: калий, электролиты… что-то о причинах смерти Карен Карпентер. – Мне нужно что-нибудь с калием. Ананасовый сок. Бананы. Или апельсины. – Его сердце внезапно сбивчиво заколотилось. Билли откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и стал ждать, не наступит ли смерть. Наконец его сердцебиение более-менее успокоилось. – Целый пакет апельсинов.

Впереди показался продуктовый магазин. Джинелли подрулил к тротуару.

– Я быстро, Уильям. Держись.

– Я постараюсь, – рассеянно отозвался Билли и задремал сразу, как только Джинелли вышел из машины. Ему приснился сон. В этом сне он увидел свой дом в Фэрвью. Стервятник с гниющим клювом уселся на подоконник снаружи и заглянул в окно. В доме кто-то пронзительно закричал.

Потом его грубо тряхнули за плечо. Билли вздрогнул и проснулся.

– А?

Джинелли откинулся на спинку сиденья и шумно выдохнул.

– Господи, Уильям, ты меня так не пугай!

– А что случилось?

– Мне показалось, что ты не дышишь, дружище. Вот, держи. – Он положил на колени Билли сетку с апельсинами. Билли попытался открыть зажим тонкими пальцами – теперь похожими на белые паучьи лапки, – но у него ничего не вышло. Джинелли распорол сетку карманным ножом, взял один апельсин и разрезал его на четыре части. Сначала Билли ел медленно, как будто по обязанности, а потом – жадно, словно изголодавшись. Впервые за последнюю неделю у него пробудился аппетит. Его растревоженное сердце, кажется, успокоилось окончательно и забилось в нормальном ритме… хотя, может, он просто выдавал желаемое за действительное.

Он доел первый апельсин, попросил у Джинелли нож и разрезал второй.

– Ну что, лучше? – спросил Джинелли.

– Да. Намного. Скоро мы поедем в парк?

Джинелли припарковался у тротуара, и Билли увидел указатель на перекрестке. Они остановились на углу Юнион-стрит и Западного Бродвея. Листья деревьев шелестели на легком ветру. Пятна света и тени лениво колыхались на асфальте.

– Уже приехали, – просто сказал Джинелли, и Билли почувствовал, как у него по спине пробежал холодок, словно по позвоночнику провели ледяным пальцем. – Я постарался подвезти тебя как можно ближе. Чтобы ты не шагал через весь центр, привлекая внимание.

– Да, – сказал Билли. – Дети падают в обморок, беременные рожают прямо на улице.

– Да ты бы и не дошел, – мягко проговорил Джинелли. – Но это не важно. Парк прямо здесь, у подножия холма. Идти четверть мили, не больше. Найди скамейку в тенечке и жди.

– А где будешь ты?

– Я буду рядом, – улыбнулся Джинелли. – Буду присматривать за тобой и следить, не появится ли девчонка. Если она увидит меня раньше, чем я увижу ее, мне уже никогда не придется менять рубашку. Понимаешь?

– Да.

– Я за тобой присмотрю.

– Спасибо, – сказал Билли, хотя сам толком не понимал, что именно подразумевалось под этим «спасибо». Ондействительно был благодарен Джинелли, но это было какое-то странное, сложное чувство вроде ненависти к Хьюстону и жене – ненависти, которую он теперь испытывал постоянно.

–Por nada, – сказал Джинелли, пожав плечами. Он наклонился, крепко обнял Билли и расцеловал в обе щеки. – И будь потверже со старым козлом, Уильям.

– Обязательно, – сказал Билли с улыбкой и вышел из машины. Помятая «нова» поехала прочь. Билли смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом в конце квартала, а потом зашагал вниз по склону холма, покачивая в руке сетку с апельсинами.

Он не заметил, как маленький мальчик, шедший ему навстречу, резко свернул с тротуара, перелез низкий заборчик и помчался прочь со всех ног. Ночью этот парнишка с криком проснется от кошмарного сна, в котором за ним гналось жуткое огородное пугало с тусклыми развевающимися волосами на голове-черепе. Мать побежала к нему и еще из коридора услышала, как он кричит: «Оно хочет, чтобы я ел апельсины, пока не умру! Ел апельсины, пока не умру! Ел, пока не умру!»

Парк был просторным, зеленым, тенистым и прохладным. На детской площадке ребята помладше лазили по лесенкам, качались на качелях, катались с горки. На огороженной спортплощадке ребята постарше играли в софтбол – мальчишки против девчонок, насколько Билли сумел разглядеть. Люди неспешно прогуливались по лужайкам, запускали воздушных змеев, бросали тарелки, ели печенье, пили кока-колу, шумно тянули через соломинки коктейли с фруктовым льдом. Типичная сценка американского лета второй половины двадцатого века. Билли проникся искренней симпатией к этому парку и к этим людям – на миг на душе стало тепло и спокойно.

Не хватает только цыган, прошептал внутренний голос, и Билли снова пробрал озноб – настолько реальный, что руки покрылись гусиной кожей, и он зябко скрестил их на костлявой груди. Нужно, чтобы были цыгане, да? Старые развалюхи с наклейками Национальной стрелковой ассоциации на ржавых бамперах, микроавтобусы, жилые прицепы с росписью на боках – потом Самуэль с его булавами и Джина с ее рогаткой. И все тут же сбегаются к ним. Поглазеть на жонглера, пострелять из рогатки, погадать на судьбу, прикупить мазей и снадобий, завалить в койку красотку-цыганку – или хотя бы помечтать, – посмотреть, как бойцовские псы рвут друг друга в клочья. Да, к ним сбегаются все и всегда. Именно из-за их непохожести. Конечно, нам необходимы цыгане. И всегда были необходимы. Потому что если нам будет некого выгнать из города, как мы поймем, что мы и вправду его хозяева? Что ж, они скоро появятся, верно?

– Да, – прохрипел он и сел на скамейку, стоявшую почти в тени. Ноги вдруг задрожали и подогнулись. Он вынул из сетки один апельсин и после нескольких неудачных попыток все же сумел снять кожуру. Но аппетит снова пропал, и Билли съел только несколько долек.

Скамейка стояла на отшибе, и Билли не привлекал лишнего внимания. По крайней мере он ничего такого не замечал – издалека его можно было бы принять за очень худого старика, вышедшего подышать свежим воздухом.

Пока он сидел, на него потихоньку наползала тень: сначала накрыла туфли, потом поднялась по ногам и наконец улеглась у него на коленях. Его охватило почти запредельное отчаяние – ощущение тщетности и безысходности, которое было гораздо темнее этих невинных вечерних теней. Все зашло слишком далеко, и теперь уже ничего не исправишь. Даже Джинелли с его неуемной бешеной энергией ничем не поможет. Разве что сделает только хуже.

Не надо мне было… подумал Билли, но мысль рассеялась и пропала, как плохой радиосигнал. Он опять задремал и оказался в Фэрвью. В Фэрвью живых мертвецов. Трупы валялись повсюду – истощенные, оголодавшие. Что-то клюнуло его в плечо.

Нет.

Тюк!

Нет!

Но вот опять –тюк, тюк, тюк, – и, конечно же, это был он, стервятник с гниющим носом, и Билли боялся повернуть голову, чтобы тот не выклевал ему глаза остатками своего жуткого черного клюва. Но

(тюк)

стервятник был очень настойчив, и Билли

(тюк! тюк!)

медленно повернул голову, и так же медленно выплыл из сна, и увидел…

… без всякого удивления, что рядом с ним на скамейке сидит Тадуз Лемке.

– Просыпайся, белый человек из города, – сказал Лемке и снова дернул Билли за рукав скрюченными, желтыми от никотина пальцами.Тюк! – У тебя плохие сны. Они дурно пахнут, я их чую в твоем дыхании.

– Я не сплю, – сказал Билли, еле ворочая языком.

– Ты уверен? – спросил Лемке с некоторым интересом.

– Да.

Старик был в сером костюме и высоких черных ботинках. Жидкие волосы разделены на прямой пробор и зачесаны назад со лба, такого же сморщенного, как кожа ботинок. В одном его ухе сверкала серьга – золотое кольцо.

Билли заметил, что гниль разрастается – темные линии протянулись из жуткого месива на месте носа и разошлись по всей левой щеке.

– Рак, – сказал Лемке. Его блестящие черные глаза, и вправду как будто птичьи, глядели на Билли в упор. – Ты доволен? Ты рад?

– Нет, – ответил Билли. Он все еще пытался прогнать липкий осадок кошмарного сна и ухватиться за реальность. – Конечно, нет.

– Не ври, – сказал Лемке. – Нет нужды врать. Конечно, ты этому рад.

– Ничему я не рад, – возразил Билли. – Мне от всего этого тошно, поверь.

– Я не верю ни одному слову белого человека из города, – сказал Лемке. Его голос звучал пугающе добродушно. – Но ты болен, да. Ты так думаешь. Тыnastan farsk – умираешь от истощения. И я принес для тебя гостинец. Он поправит тебе здоровье, ты наберешь вес. – Он растянул губы в жуткой улыбке, обнажившей черные пеньки зубов. – Но только если им угостится кто-то другой.

Билли взглянул на то, что держал на коленях старик, и на секунду у него возникло смутное ощущение дежавю. Это был пирог в одноразовой алюминиевой форме. В голове Билли явственно прозвучали слова, которые он сказал жене в своем сне:Я не хочу поправляться. Я решил, что мне нравится быть худым. Ешь сама.

– Вижу, ты испугался, – сказал Лемке. – Уже поздно пугаться, белый человек из города.

Он вытащил из кармана складной нож и открыл его – по-стариковски степенно и обстоятельно. Лезвие было короче, чем у ножа Джинелли, но казалось острее.

Старик проткнул ножом корочку пирога и сделал разрез длиной дюйма три. Когда он убирал нож, с лезвия сорвались красные капли. Лемке вытер его о рукав пиджака. На серой материи осталось темно-красное пятно. Потом он сложил нож и спрятал обратно в карман. Взялся корявыми большими пальцами за края алюминиевой формы с противоположных сторон и слегка потянул. Разрез раздвинулся, раскрываясь. Внутри виднелась начинка, плотная вязкая жидкость с какими-то темными комками – наверное, ягодами клубники, – похожими на сгустки крови. Лемке расслабил пальцы. Разрез закрылся. Старик вновь потянул за края формы. Разрез снова раскрылся. Лемке заговорил, продолжая растягивать и смыкать разрез на пироге. Билли смотрел как завороженный, не в силах отвести взгляд.

– Стало быть… ты себя убедил, что это… как ты там говорил? Расчет. И в том, что случилось с моей Сюзанной, ты виновен не больше, чем я, или она, или сам Господь Бог. Ты убеждаешь себя, что не должен платить за содеянное – потому что ты не виноват. Вина не держится у тебя на плечах, потому что твои плечи сломлены. Ты говоришь, на тебе нет вины. Так ты себе говоришь, говоришь, говоришь. Но нет никакого расчета, белый человек из города. Платят все. Даже за то, чего не совершали. Нет никакого расчета.

Лемке на секунду задумался. Его пальцы тянули за края формы и отпускали, тянули и отпускали. Разрез на корочке пирога раскрывался и закрывался.

– Ты не хотел брать вину на себя – вы все не хотели: ни ты, ни твои друзья, – и поэтому язаставил тебя ее взять. Прицепил на тебя, как ярлык. За мою дорогую погибшую дочь, которую ты убил. За ее мать, за ее детей. А потом приходит твой друг. Травит собак, стреляет по спящему лагерю посреди ночи, поднимает руку на женщину, угрожает плеснуть кислотой в лица детей. Сними проклятие, так он говорит, сними проклятие, сними проклятие. И я наконец говорю, хорошо. Только пусть он тогда podol enkelt…уберется подальше! Не из-за того, что он уже сделал. А из-за того, что он может сделать. Он сумасшедший, этот твой друг. Он не остановится никогда. Даже моя Джелина говорит, у него по глазам видно, что он уже не остановится. «Но и мы тоже не остановимся» – так она говорит. А я говорю: «Остановимся. Мы остановимся. Потому что если мы не остановимся, тогда получается, что мы точно такие же сумасшедшие, как этот друг человека из города. Если мы не остановимся, тогда получается, мы признаем правоту белого человека: Бог воздаст каждому и расчет все-таки существует». – Пальцы все так же тянули и отпускали, тянули и отпускали. Разрез раздвигался и смыкался. – «Сними проклятие», – говорит он. Но он хотя бы не говорит: «Сделай так, чтобы оно исчезло совсем. Сделай так, чтобы его больше не было». Потому что проклятие, в каком-то смысле, оно как дитя. – Темные стариковские пальцы вновь растянули края формы. Разрез разошелся. – Никто этого не понимает. Я тоже не понимаю, но я кое-что знаю. «Проклятие» – ваше слово, на романи оно звучит лучше. Вот послушай: Purpurfargade ansiktet. Ты знал?

Билли медленно покачал головой и подумал, что в этой фразе есть отзвук густой темноты.

– Это означает «дитя ночных цветов». Как ребенок, которыйvarsel – подменыш. Цыгане верят, что varsel всегда находят под лилией или белладонной, что распускаются по ночам. Так говорить лучше, потому что проклятие – это вещь. То, что в тебе, вовсе не вещь. То, что в тебе, оно живое.

– Да, – сказал Билли. – Оно внутри, верно? Оно во мне и пожирает меня изнутри.

– Внутри? Снаружи? – Лемке пожал плечами. – Повсюду. Это создание –purpurfargade ansiktet, – ты несешь его в мир. Производишь на свет, как дитя. Только оно растет и крепчает быстрее ребенка, и ты не можешь его убить, потому что не видишь его самого – ты видишь только его деяния.

Пальцы расслабились. Разрез закрылся. По светлой корочке пирога потекла тонкая темно-красная струйка.

– Это проклятие… тыdekent felt o gard da borg. Ты ему как отец. Ты по-прежнему хочешь от него избавиться?

Билли кивнул.

– Ты по-прежнему веришь в расчет?

– Да. – Это был хриплый, едва слышный вздох.

Старый цыган с гниющим носом улыбнулся. Черные линии гнили на его левой щеке смялись и сделались глубже. Парк почти опустел. Солнце уже клонилось к закату. Тень накрыла их обоих. Внезапно в руке Лемке вновь оказался раскрытый нож.

Сейчас он меня зарежет, подумал Билли, но смутно, словно во сне. Пырнет прямо в сердце и убежит со своим пирогом под мышкой.

– Разбинтуй руку, – велел Лемке.

Билли опустил взгляд.

– Да – ту, которую она прострелила.

Билли снял зажимы с бинта и принялся медленно его разматывать. Рука под повязкой была совсем белой, как снулая рыба. Красные края раны, напротив, казались очень темными – цвета сырой печенки.Точно такого же цвета, как эти сгустки внутри пирога, подумал Билли. Клубника. Или что там еще, я не знаю.Рана уже начала зарастать и утратила свою первоначальную круглую форму. Теперь она стала похожа…

На этот разрез, подумал Билли, снова уставившись на пирог.

Лемке протянул ему нож.

Как я могу быть уверен, что ты не смазал его кураре, или цианистым калием, или каким-нибудь крысиным ядом?Билли чуть было не высказал вслух эту мысль, но потом передумал. Джинелли – вот в чем причина. Джинелли и проклятие белого человека из города.

Потертая костяная рукоятка ножа удобно легла ему в руку.

– Если хочешь избавиться отpurpurfargade ansiktet, сначала отдай его пирогу… а потом угости пирогом с ребенком-проклятием внутри кого-то другого. Только поторопись. Будешь медлить, и проклятие вернется с удвоенной силой. Понимаешь?

– Да, – ответил Билли.

– Тогда делай, если угодно, – сказал Лемке. Его пальцы снова раздвинули форму. Разрез на корочке пирога распахнулся.

Билли замялся, но лишь на секунду – а затем перед мысленным взором встало лицо его дочери. Он увидел ее четко и ясно, словно смотрел на хорошую фотографию: она глядела на него, обернувшись через плечо, и смеялась, и держала в руках свои чирлидерские помпоны, похожие на смешные бело-фиолетовые фрукты.

Ты ошибаешься насчет расчета, старик, подумал он. Хайди за Линду. Жену за дочь. Вот расчет.

Он вонзил нож Тадуза Лемке в дыру у себя на ладони. Корочка на заживающей ране легко поддалась, кровь потекла в разрез на пироге. Билли смутно осознавал, что Лемке что-то быстро бормочет на романи, не сводя пристальных черных глаз с белого исхудавшего лица.

Билли провернул нож в ране, наблюдая, как расходятся припухшие края и рана снова становится круглой. Теперь кровь потекла быстрее. Он не чувствовал боли.

–Enkelt! Довольно.

Лемке вырвал нож у него из руки. Силы разом оставили Билли. Он откинулся на спинку скамейки, чувствуя только жуткую тошноту и такую же жуткуюопустошенность – наверное, так чувствует себя женщина, которая только что родила. Потом он взглянул на свою руку и увидел, что кровотечение уже прекратилось.

Нет… это попросту невозможно.

Он посмотрел на пирог на коленях у Лемке и увидел еще одну невозможную вещь – только теперь невозможное происходило прямо у него на глазах. Старик отпустил края формы, разрез снова сомкнулся… а потом вдруг не сталовообще никакого разреза. Корочка пирога была целой, не считая двух маленьких дырочек для выхода пара в самом центре. На месте разреза осталась лишь тонкая зигзагообразная морщинка.

Он опять посмотрел на свою руку и не увидел ни крови, ни корки, ни открытой дыры. Рана полностью затянулась, остался лишь маленький белый шрам – тоже в виде зигзага, пересекавшего линию жизни и линию сердца, как разряд молнии.

– Теперь он твой, белый человек из города, – сказал Лемке и переставил пирог на колени Билли. Тот еле сдержался, чтобы не сбросить его на землю, как сбросил бы огромного паука, упавшего к нему на колени. Пирог был отвратительно теплым и как будто пульсировал в своей алюминиевой форме, словно живое существо.

Лемке встал, посмотрел на него сверху вниз и спросил:

– Тебе уже лучше?

Билли понял, что, не считая отвращения к этой жути у него на коленях, он действительно чувствует себя лучше. Слабость прошла. Сердце билось в нормальном ритме.

– Немного, – осторожно проговорил он.

Лемке кивнул:

– Теперь наберешь вес. Но через неделю, может быть, через две снова начнешь худеть. Только на этот раз уже не остановишься до конца. Если кто-то другой не отведает твой пирог.

– Да.

Лемке смотрел на него в упор:

– Ты уверен?

– Да, да! – крикнул Билли.

– Мне тебя даже немного жаль, – сказал Лемке. – Не то чтобы очень, но чуточку. Ты мог бы бытьpokol – сильным. Теперь твои плечи сломлены. Ты ни в чем не виноват… есть причины… у тебя есть друзья. – Он невесело улыбнулся. – Почему бы не съесть свой пирог самому, белый человек из города? Ты умрешь, но умрешь сильным.

– Уходи, – сказал Билли. – Я совершенно не представляю, о чем ты говоришь. Наши с тобой дела завершены, и больше я ничего не знаю.

– Да. Наши с тобой дела завершены. – Старик быстро взглянул на пирог и вновь впился взглядом в лицо Билли. – Будь осторожен, смотри, кто съест угощение, предназначенное для тебя, – сказал он и зашагал прочь. На середине одной из беговых дорожек он обернулся, и Билли в последний раз в жизни увидел его невероятно древнее, невероятно усталое лицо. – Нет никакого расчета, белый человек из города. Нет и не былоникогда.

Он развернулся и пошел прочь.

Билли сидел на скамейке и смотрел ему вслед, пока он не скрылся из виду.

Когда Лемке ушел, растворившись в вечерних сумерках, Билли поднялся и направился к выходу из парка. Прошел шагов двадцать и только тогда спохватился, что кое-что забыл. Он вернулся к скамейке (его лицо было растерянным и серьезным, взгляд – пустым и застывшим) и забрал свой пирог. Тот был еще теплым и по-прежнему слабо пульсировал, но теперь это было не так противно. Видимо, человек ко всему привыкает при наличии должного стимула.

Билли зашагал обратно к Юнион-стрит.

На полпути к тому месту, где его высадил Джинелли, он увидел синюю «нову», стоявшую у тротуара. К тому времени он уже знал, что проклятие действительно снято.

Он по-прежнему чувствовал жуткую слабость, и сердце периодически сбивалось с ритма (как пешеход на скользкой дорожке, подумал он), но проклятие больше не выедало его изнутри, и теперь, когда оно исчезло, Билли понял, что имел в виду Лемке, говоря, будто проклятие – живое существо, нечто подобное слепому неразумному ребенку, что поселился в тебе и тобой же кормился.Purpurfargade ansiktet. Теперь его нет.

Но Билли чувствовал, как пирог бьется медленными толчками у него в руках, видел, как ритмично пульсирует его корочка. Одноразовая алюминиевая форма еще хранила его тепло.Оно спит, подумал Билли и содрогнулся. У него было чувство, что он держит в руках спящего дьявола.

У тротуара стояла «нова» с ее приподнятым сзади кузовом и носом, смотревшим в землю. Габаритные фары горели.

– Все закончилось, – сказал Билли, открывая пассажирскую дверцу и забираясь внутрь. – Все зако…

И только потом он увидел, что Джинелли в машине нет. По крайней мере,всего Джинелли. В сгустившихся сумерках Билли заметил лишь в самый последний момент, что чуть не уселся на отрубленную кисть руки своего друга. Кисть, сложенную в кулак, с ошметками окровавленной плоти, вываленными из размочаленного запястья на потертое сиденье. Отделенный от тела кулак, начиненный шариками для подшипников.