Поначалу он говорил, как бы выплескивая информацию быстрыми очередями, и периодически умолкал, соображая, что сказать дальше. Джинелли и вправду казался уставшим, буквально выжатым как лимон, – впервые с тех пор, как появился в Бар-Харборе в понедельник. Он вроде бы не особенно пострадал – его раны оказались просто царапинами, – но Билли видел, что он глубоко потрясен.

И все же этот безумный, бешеный свет снова зажегся в его глазах, как зажигается неоновая реклама: поначалу мигает трескучими вспышками, а потом наливается ровным свечением. Джинелли вытащил фляжку из внутреннего кармана и щедро плеснул себе «Чиваса» в кофе. Он предложил фляжку Билли, но тот отказался. Он не знал, как алкоголь подействует на сердце.

Джинелли выпрямился, откинул волосы со лба и заговорил в более-менее нормальном ритме.

В три часа ночи во вторник Джинелли припарковался на лесной дороге, отходивший от дублера шоссе номер 37-A, неподалеку от цыганского лагеря. Повозился с бифштексами, а когда все было готово, вернулся пешком на шоссе с пакетом в руках. Набежавшие тучи закрыли луну, будто плотные ставни. Он дождался, когда небо чуть прояснится, и разглядел круг машин. Потом перешел через дорогу и зашагал к ним.

– Я городской парень, но с ориентировкой на местности у меня все в порядке, – сказал он. – Не потеряюсь даже в темноте. И я уж точно не собирался заявляться к ним во всей красе, как заявился ты, Уильям.

Он прошел через поле, через редкий лесок; пробрался через какой-то заболоченный участок, где, по его словам, воняло, как двадцать фунтов дерьма в десятифунтовом кульке. Также он умудрился порвать штаны, причем прямо на заднице, о старую колючую проволоку, которую не разглядел в темноте.

– Если это и есть деревенская жизнь, Уильям, то пусть деревенские ей и живут, – сказал он.

Джинелли не ждал никакого подвоха от сторожевых псов; он исходил из примера Билли. Собаки залаяли только тогда, когда Билли вступил в круг у костра, хотя наверняка почуяли его раньше.

– У цыган должны быть лютые сторожевые собаки, – заметил Билли. – По крайней мере мне так казалось.

– Нет, – сказал Джинелли. – Люди и так найдут повод прицепиться к цыганам, и зачем им самим давать лишние поводы для наездов?

– Вроде лающих ночью собак?

– Да, вроде того. Еще чуть-чуть поумнеешь, Уильям, и тебя начнут принимать за итальянца.

И все же Джинелли решил перестраховаться. Он осторожно обошел круг машин сзади, пропуская микроавтобусы и прицепы, где могли спать люди, и заглядывая только в легковые автомобили. Буквально через две-три машины он нашел то, что искал: старый пиджак, брошенный на сиденье «понтиака».

– Машина была не заперта, – сказал он. – Пиджак вполне подошел по размеру, но от него так воняло, словно в каждом кармане сдохло по хорьку. На полу у заднего сиденья валялась пара старых кроссовок. Они оказались чуток тесноваты, но я все равно их натянул. Еще через пару машин я нашел шляпу, похожую на обрезки после пересадки почки, и нахлобучил ее на голову.

Он хотел, чтобы от него пахло, как от цыгана, объяснил Джинелли, но не для жалких дворняг, спавших у догоревшего костра. Его интересовалидругие собаки. Дорогостоящие собаки. Питбули.

Он прошел три четверти круга и увидел прицеп с маленьким задним окошком с проволочной сеткой вместо стекла. Она заглянул в окошко и не увидел вообще ничего – внутри было пусто.

– Но там пахло собаками, Уильям, – сказал Джинелли. – Я огляделся и рискнул на секунду включить фонарик. Увидел вытоптанную траву. Тропинка тянулась прямо от задней двери собачьего прицепа. Я ни разу не Даниэль Бун, но и то сразу заметил. Они забрали собак из этой передвижной будки и припрятали в другом месте, чтобы никакая муниципальная служба по контролю за домашним зверьем и никакие активисты из общества защиты животных их не нашли, если кто-то вдруг сболтнет лишнего. Только они протоптали такую тропу, что ее углядит даже городской мальчик, включив фонарик на пару секунд. Идиоты. Воттогда я действительно начал верить, что мы их прижмем.

Джинелли пошел по тропе, которая привела на опушку маленького лесочка.

– Там я ее потерял, – сказал он. – Тропинку. Стоял как дурак, думал, что делать дальше. А потом я услышал, Уильям. Услышал четко и ясно. Иногда боги дают передышку.

– Что ты услышал?

– Как перднул пес, – сказал Джинелли. – Смачно и громко. Как будто кто-то дунул в трубу с глушителем.

Буквально шагах в двадцати вглубь лесочка обнаружилась крошечная полянка, а на полянке – круглый загон, сооруженный из веток, воткнутых в землю, и натянутой между ними колючей проволоки. Внутри было семь питбулей. Пятеро крепко спали. Еще двое таращились на Джинелли совершенно стеклянными, одурманенными глазами.

Они выглядели одурманенными, потому чтобыли одурманены.

– Я так и подумал, что их наверняка чем-нибудь накачали, хотя и не стал бы на это рассчитывать. Бойцовские собаки, которых специально натаскивают на драку, – это сплошная головная боль. Если за ними не уследить, они передерутся друг с другом – и прощайте, все твои денежки. Их либо держат в отдельных вольерах, либо накачивают наркотой. Наркота обходится дешевле, и ее легче прятать. Если бы псы были чистенькими, этот жалкий загон хрен бы их удержал. Если бы кому-то из них стали выгрызать задницу, он дал бы деру сквозь любую колючую проволоку, пусть даже оставив на ней половину всей шкуры. Их приводят в чувство только перед самым боем, если ставки достаточно высоки, чтобы оправдать риск. Сперва наркота, потом представление, потом опять наркота. – Джинелли рассмеялся. – Видишь? Питбули, они как рок-звезды. От такой жизни недолго загнуться, и так оно и происходит, но если есть деньги, то всегда можно приобрести новых питбулей. Прикинь, они даже не выставили охрану.

Джинелли достал из пакета бифштексы. Еще в машине, припарковавшись на лесной дороге, он снял пленку с бифштексов и вогнал в каждый шприцем гремучую смесь, которую назвал «Питбуль-коктейль от Джинелли»: мексиканский бурый героин и стрихнин. Теперь он помахал бифштексами перед загоном. Спящие псы начали медленно оживать. Один из них глухо тявкнул, его лай прозвучал словно храп человека с серьезным насморком.

«Тихо, или не будет вкусного», – вполголоса проговорил Джинелли. Пес, который тявкал, уселся на землю, тут же завалился на бок и начал опять засыпать.

Джинелли бросил в загон первый бифштекс. Второй. Третий. И четвертый, последний. Псы вяло грызлись из-за угощения. Кто-то залаял, но все так же насморочно-глухо, и Джинелли решил, что это нестрашно. К тому же если кто-то из цыган решит проведать собак, он наверняка пойдет с фонариком, и у Джинелли будет достаточно времени, чтобы скрыться в лесу. Но никто не пришел.

С зачарованным ужасом Билли слушал, как Джинелли спокойно рассказывал, что было дальше: он сидел неподалеку, курил «Кэмел» и наблюдал, как умирают питбули. Почти все ушли тихо, сказал он (и сказал вроде бы с сожалением, тревожно подумал Билли), видимо, потому, что уже были накачаны наркотой. У двоих были слабые конвульсии. Вот и все. В общем и целом, рассудил Джинелли, все получилось не так уж и плохо для псов; цыгане обрекли бы их на куда более страшную участь. Все закончилось меньше чем за час.

Когда Джинелли убедился, что все собаки мертвы или как минимум погрузились в предсмертную кому, он вытащил ручку из нагрудного кармана, достал из бумажника долларовую купюру и написал на ней: «В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ ЭТО МОГУТ БЫТЬ ТВОИ ВНУКИ, СТАРИК. УИЛЬЯМ ХАЛЛЕК ВЕЛИТ СНЯТЬ ПРОКЛЯТИЕ». Вместо ошейников у питбулей были скрученные веревки. Джинелли запихал доллар под импровизированный ошейник ближайшей собаки, повесил вонючий пиджак на столбик загона, а сверху пристроил шляпу. Он снял кроссовки и достал из карманов собственные туфли. Надел их и ушел восвояси.

На обратном пути Джинелли слегка заплутал и чуть не провалился в какое-то вонючее болото. В конце концов он разглядел вдалеке огни фермы и сориентировался на местности. Нашел лесную дорогу, сел в машину и поехал обратно в Бар-Харбор.

Где-то на полпути, сказал он, у него появилось стойкое ощущение, что с машиной что-то не то. Он не смог выразиться яснее. Он и сам толком не понял, что его беспокоило. Не то чтобы машина выглядела как-то иначе или пахла как-то иначе – просто с ней было что-то не то. У него и раньше бывало такое чувство, и в большинстве случаев оно не означало вообще ничего. Но пару раз…

– Я решил бросить машину, – сказал Джинелли. – Не хотел рисковать. А то вдруг кто-то из цыган, страдая бессонницей, пошел побродить по округе и увидел ее в лесу. Мне бы очень не хотелось, чтобы они знали, на чем я приехал. Они стали бы искать машину и могли бы найти меня. И тебя. Видишь? Я принимаю цыганвсерьез. Я смотрю на тебя, Уильям, и понимаю, что тут не до шуток.

Он оставил машину на каком-то пустынном проселке, снял крышку трамблера и три мили до города шел пешком. Добрался уже на рассвете.

Переправив Билли в новый мотель в Нортист-Харборе, Джинелли вызвал такси и поехал обратно в сторону Бар-Харбора. Он попросил таксиста ехать помедленнее, потому что он кое-что ищет.

«Что именно ищете? – спросил таксист. – Может, я сразу и подскажу».

«Все нормально, – ответил Джинелли. – Я пойму, когда увижу».

И он нашел, что искал. Примерно в двух милях от Нортист-Харбора он приметил стоявшую рядом с фермерским домом «нову» с табличкой «Продается» на ветровом стекле. Он проверил, дома ли ее владелец, отпустил такси и провернул сделку на месте, расплатившись наличными. Двадцать долларов сверху, и теперь уже бывший владелец «новы» – молодой парень, у которого, как показалось Джинелли, было больше вшей, чем мозгов, – согласился оставить на ней номера штата Мэн, когда Джинелли клятвенно пообещал прислать их ему через неделю.

– Может, даже пришлю, – задумчиво сказал Джинелли. – Если мы к тому времени будем живы.

Билли резко взглянул на него, но Джинелли спокойно продолжил рассказ.

Он поехал в сторону Бар-Харбора, но не стал заезжать в город, а свернул на дублер шоссе номер 37-A и направился к цыганскому лагерю. По пути остановился лишь раз, чтобы позвонить человеку, которого уклончиво назвал «бизнес-партнером». Он попросил «бизнес-партнера» быть в определенной телефонной будке в центре Нью-Йорка ровно в половине первого – этой будкой Джинелли пользовался постоянно, и благодаря его влиянию это был один из немногих нью-йоркских телефонных автоматов, который исправно работал почти всегда.

Он проехал мимо цыганского лагеря, заметил там признаки бурной активности, развернулся примерно в миле от этого места и неспешно поехал обратно. Через поле тянулась импровизированная дорожка из примятой травы – от шоссе к стоянке цыган, – и по ней в сторону шоссе ехала одинокая машина.

– «Порше-турбо», – сказал Джинелли. – Игрушка богатеньких деток. Наклейка на заднем окне: Университет Брауна. Двое ребят спереди, трое сзади. Я подъехал, спросил у парня, который был за рулем, вправду ли тут есть цыгане, как мне говорили. Он сказал, что они еще здесь, но если я хочу, чтобы мне погадали, то сегодня мне не повезло. Эти ребята тоже приехали погадать, но их быстренько развернули. Цыгане собирались съезжать. Что и неудивительно – после питбулей. Я поехал обратно в Бар-Харбор, по дороге заправился. Эта «нова» жрет бензин как не в себя, Уильям, но очень даже неплохо тянет, если втопить педаль в пол. На заправке взял баночку кока-колы и закинулся парочкой амфетаминок, потому что чуток подустал.

Джинелли позвонил своему «бизнес-партнеру» и договорился, что в пять часов вечера они встретятся в аэропорту Бар-Харбора. Потом он поехал в Бар-Харбор. Оставил «нову» на общественной парковке и прошелся по городу в поисках человека.

– Какого человека? – спросил Билли.

–Подходящего человека, – терпеливо сказал Джинелли, словно беседовал с клиническим идиотом. – Его легко распознать с первого взгляда, Уильям. Он вроде бы не отличается от остальной летней публики из тех богатеньких мальчиков, которые могут прокатить тебя с ветерком на папиной яхте, или отсыпать тебе десять граммов отборнейшего кокаина, или просто смотаться на летний фестиваль – из Бар-Харбора в Аспен – на своих «транс-амах». Но он не такой, и его легко выявить по двум отличительным признакам. Во-первых, смотри на его обувь. Туфли у него плохие. Хоть и начищены до блеска, но все равно плохие. В них нет ни шика, ни стиля, а глянешь, как он ковыляет, и сразу понятно, что они ему жмут. Потом смотри ему в глаза. Вот второй отличительный признак. Эти ребята не носят темных очочков «Феррари», так что их глаза видны всегда. Как будто они выставляют себя напоказ, чтобы сразу было понятно, кто они, – точно так же, как некоторые берутся за дело, а потом во всем сознаются полиции. У них в глазах прямо читается: «Где взять еду? Где разжиться косячком? Где тот парень, с которым я надеялся задружиться, когда приеду сюда?» Понимаешь, о чем я?

– Да. Кажется, да.

– И чаще всего их глаза говорят: «Где бы срубить деньжат?» Как, ты говорил, тот старик в Олд-Орчарде называл уличных дилеров и прочую шушеру?

– Гастролеры, – сказал Билли.

– Да! – оживился Джинелли, его глаза загорелись. – Точно, гастролеры! Я искал первоклассного гастролера. Эти ребята кружат по курортным местечкам, как проститутки в поисках постоянных клиентов. Они редко берутся за крупные дела, они вечно в разъездах, и они, в общем, неглупые… вот только обувь подводит. Рубашки у них от «Джей-Пресс», пиджаки от «Пола Стюарта», джинсы дизайнерские… а посмотришь на их мокасины, и те прямо кричат: «“Калдорз”, девятнадцать долларов девяносто пять центов». Такая обувь сразу сигналит: «Я к вашим услугам, берусь за любую работу». Шлюх всегда выдают блузки. Неизменный искусственный шелк. Кто бы им подсказал, что не надо такое носить. Впрочем, ладно. Я присмотрел подходящего человека. Подошел, завел разговор. Мы сели на лавочке у публичной библиотеки – прекрасное место – и все обсудили. Пришлось заплатить ему чуточку больше, просто не было времени его обработать, но он рвался в бой, и мне показалось, что ему можно доверять. По крайней мере для разового поручения. Долгосрочного найма для таких в принципе не существует. Они даже не знают, что это такое.

– Сколько ты ему заплатил?

Джинелли небрежно махнул рукой.

– Я еще и ввергаю тебя в расходы, – сказал Билли. Он безотчетно перенял манеру речи Джинелли.

– Ты мой друг, – сказал Джинелли немного обиженно. – Потом рассчитаемся, но только если ты будешь настаивать. Я замечательно развлекаюсь. Это было отличное приключение, Уильям. «Как я провел лето», если ты понимаешь, о чем я. Так что, я продолжу? У меня уже пересыхает во рту, а рассказывать еще долго. А после у нас много дел.

– Да, продолжай.

Парня, которого нашел Джинелли, звали Фрэнк Спартон. Он сказал, что учится в Университете штата Колорадо и сейчас у него каникулы, но Джинелли подумал, что он староват для студента – на вид ему было лет двадцать пять. Впрочем, это не важно. Джинелли хотел, чтобы Спартон забрал его арендованный «форд» с лесной дороги и проследил за цыганами, когда те двинутся в путь. Убедившись, что они устроились на ночлег, надо позвонить в мотель «Бар-Харбор мотор инн». Джинелли был уверен, что слишком далеко они не уедут. Когда Спартон будет звонить в мотель, пусть попросит соединить его с Джоном Три. Спартон все записал на бумажке. Деньги перешли из рук в руки – шестьдесят процентов всей оговоренной суммы. Ключ зажигания и крышка трамблера от «форда» также перешли из рук в руки. Джинелли спросил, сможет ли Спартон поставить крышку на место, и тот с улыбкой заправского угонщика ответил, что как-нибудь справится.

– Ты его не подвез? – спросил Билли.

– За те деньги, что я ему заплатил, Уильям, он мог бы добраться и сам.

Джинелли поехал в мотель «Бар-Харбор мотор инн» и снял номер на имя Джона Три. Хотя было всего лишь два часа дня, он успел ухватить последний свободный номер. Портье вручил ему ключ с таким видом, словно сделал великое одолжение. Летний сезон набирал обороты. Джинелли пошел в номер, поставил будильник на четыре тридцать и прилег вздремнуть. Потом встал и поехал в аэропорт.

В десять минут шестого в аэропорту приземлился маленький частный самолет – возможно, тот самый, который доставил Фандера из Коннектикута. С самолета сошел «бизнес-партнер», из багажного отсека выгрузили три маленьких свертка и один большой ящик. Джинелли с «бизнес-партнером» затащили ящик на заднее сиденье «новы», а свертки сложили в багажник. Потом «бизнес-партнер» вернулся в самолет. Джинелли не стал дожидаться, пока тот взлетит, а поехал обратно в мотель и лег спать. В восемь вечера его разбудил телефонный звонок.

Это был Фрэнк Спартон. Он звонил с автозаправки «Тексако» в городке Банкертон, в сорока милях к северо-западу от Бар-Харбора. Около семи вечера, сказал Спартон, цыганский караван свернул на поле сразу за городом. Похоже, все было организовано заранее.

– Видимо, Старберд договорился, – заметил Билли. – Он у них вроде как старший администратор.

Судя по голосу, Спартон был взвинчен… встревожен.

– Он был уверен, что его засекли, – сказал Джинелли. – Он ехал за ними, и это было ошибкой. Кто-то из них завернул на заправку, а он не заметил. Ехал на сорока милях в час, никого не трогал, и тут вдруг его обгоняют два старых фургона и легковушка с прицепом. Он повернул голову и увидел безносого старика на пассажирском сиденье легковушки. Старик смотрел на него и шевелил пальцами. Не махал ручкой, а как будто плел чары. Я ничего не выдумываю, Уильям. Спартон именно так и сказал: «Шевелил пальцами, будто плел чары».

– Боже, – пробормотал Билли.

– Приправить твой кофе?

– Нет… да.

Джинелли плеснул «Чиваса» в чашку Билли и продолжил рассказ. Он спросил у Спартона, была ли на боку прицепа картинка. Он сказал, что была. Женщина с единорогом.

– Боже, – повторил Билли. – Думаешь, они узнали машину? Обыскали окрестности, когда нашли мертвых собак, и увидели «форд» на дороге, где ты его бросил?

– Я не думаю, я точно знаю, – угрюмо ответил Джинелли. – Спартон назвал мне дорогу, где они остановились – Финсон-роуд, – и номер шоссе, с которого туда свернули. Потом попросил положить его деньги, остаток оговоренной суммы, в конверт с его именем и оставить в сейфе мотеля. Сказал, что хочет свалить, и я его не виню.

Джинелли уехал из мотеля на «нове» в четверть девятого. Пересек городскую черту между Бакспортом и Банкертоном в половине десятого. Через десять минут проехал мимо заправки «Тексако», закрытой на ночь. На пустыре сбоку от бензоколонок стояли машины в ожидании ремонта или на продажу. В конце ряда машин Джинелли приметил свой арендованный «форд». Он проехал чуть дальше по шоссе, развернулся и поехал обратно.

– Я прокатился туда-сюда пару раз, – сказал он. – Прислушивался к своим ощущениям. Не почувствовал ничего странного, как тогда. Так что я снова проехал заправку, поставил машину чуть дальше и вернулся пешком.

– И?

– Спартон сидел в машине, – сказал Джинелли. – За рулем. Мертвый. На лбу – дыра, прямо над правым глазом. Крови мало. Мог быть и сорок пятый калибр, но вряд ли. На подголовнике его сиденья не было крови. Значит, то, что его убило, не прошло навылет. Пуля пробила бы голову насквозь, и на затылке осталась бы дырка с консервную банку. Я думаю, его грохнули шариком от подшипника из рогатки. Как тебя подстрелила та девка. Может, это она и была. – Джинелли помедлил, о чем-то задумавшись. – У него на коленях лежала мертвая курица. Со вспоротым брюхом. На лбу у Спартона было написано одно слово. Написано кровью. Я так думаю, куриной. Но как ты понимаешь, у меня не было времени проводить лабораторный анализ.

– Какое слово? – спросил Билли и понял, что знает ответ. Понял еще до того, как Джинелли сказал:

– «НИКОГДА».

– Господи, – прошептал Билли и потянулся за кофе с виски. Поднес чашку ко рту и поставил обратно на стол. Если он это выпьет, его сразу вырвет. Этого нельзя было допустить. Он очень живо представил себе Спартона, сидящего за рулем «форда». Голова откинута назад, над правым глазом – темная дырка, на коленях – ком белых перьев. Видение было настолько четким, что он разглядел даже чуть приоткрытый куриный клюв, остекленевшие птичьи глаза…

Мир покачнулся и сделался серым… потом послышался звонкий шлепок, и по щеке разлился легкий жар. Билли открыл глаза и увидел, что Джинелли садится на место.

– Извини, Уильям, но, как в той рекламе лосьона после бритья, «это то, что вам нужно». Кажется, ты ощущаешь себя виноватым из-за этого Спартона, но ты это брось, слышишь? – Голос Джинелли звучал почти мягко, но взгляд был сердитым. – Ты все представляешь в неверном свете, как те сердобольные судьи, которые винят всех и вся, вплоть до президента Соединенных Штатов, за то, что какой-то урод-наркоман зарезал старушку, чтобы украсть ее пенсионный чек. Они обвиняют кого угодно, но только не этого ублюдка, который сидит на скамье подсудимых и ждет, когда ему влепят условный срок, и можно будет пойти зарезать другую старушку.

– Это совсем не одно и то же, – начал было Билли, но Джинелли его перебил.

– Да ни хрена, – сказал он. – Ты не убивал Спартона, Уильям. Его убил кто-то из цыган, а за всем этим стоит старик, и мы это знаем. К тому же Спартону никто не выкручивал руки. Он делал работу за деньги. Простую работу. Он прокололся, и его завалили. Теперь скажи мне, Уильям… ты хочешь, чтобы старик снял проклятие?

Билли тяжело вздохнул. Щеку по-прежнему жарко пощипывало после шлепка Джинелли.

– Да, – сказал он. – Хочу.

– Ну вот. Значит, тема закрыта.

– Ладно.

Билли больше ни разу не перебил Джинелли. Сказать по правде, он был так ошарашен рассказом, что ему даже в голову не пришло перебивать.

Джинелли обошел заправку и уселся на штабель старых автопокрышек на заднем дворе. Ему надо было успокоить мозги, сказал он, поэтому минут двадцать он просто сидел, смотрел на ночное небо – на западе как раз догорели последние лучи заката – и думал безмятежные думы. Когда он почувствовал, что пришел в норму, вернулся к «нове» и подъехал к заправке, не включая фар. Вытащил тело Спартона из «форда» и уложил в багажник «новы».

– Может быть, они хотели оставить мне сообщение, а может, хотели повесить на меня убийство, когда владелец заправки найдет труп в машине, а в бардачке – договор аренды на мое имя. Но тут они сильно сглупили, Уильям, потому что парня застрелили шариком от подшипника и копы лишь мельком глянули бы в мою сторону, а потом занялись бы цыганами – их девчонка дает представление с рогаткой и шариками от подшипников. В другой ситуации я бы с удовольствием понаблюдал, как противники сами загоняют себя в угол, но нам сейчас не нужны лишние сложности. К тому же я ожидал, что копы нагрянут к цыганам в связи с другим делом, если все пойдет по плану, и Спартон лишь все усложнил бы. Поэтому я забрал тело. Слава богу, что эта заправка стоит в глуши, иначе у меня ничего бы не вышло.

Уложив тело Спартона в багажник рядом с тремя свертками, привезенными «бизнес-партнером», Джинелли поехал дальше. Он нашел Финсон-роуд буквально в полумиле от автозаправки. На шоссе номер 37-A, второй по значимости дороге, идущей на запад от Бар-Харбора, цыгане делали неплохой бизнес. Финсон-роуд – проселочная грунтовка, изрытая ямами и заросшая травой, – явно служила для других целей. Цыгане решили залечь на дно.

– Это слегка осложняло дело, как и необходимость прибраться за ними на автозаправке, но, с другой стороны, меня это обрадовало, Уильям. Я хотел их напугать, и они повели себяименно так, как ведут себя люди, которые сильно напуганы. А когда человек начинает пугаться, напугать его дальше уже не составит труда.

Джинелли выключил фары, проехал с четверть мили по Финсон-роуд и приметил съезд к заброшенному гравийному карьеру.

– Прямо как по заказу, – сказал он Билли.

Он открыл багажник, вытащил тело Спартона и забросал его гравием. Покончив с погребением, он вернулся к машине, принял еще пару амфетаминок и открыл большой ящик на заднем сиденье. На ящике было написано: «ВСЕМИРНАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ», – а внутри лежали автомат Калашникова «AK‐47», четыре сотни патронов, выкидной нож, дамская вечерняя сумочка из кожи, набитая свинцовой дробью, рулон строительного скотча и банка с ламповой сажей.

Джинелли зачернил лицо и руки, примотал нож к ноге скотчем, положил рулон скотча в карман и пошел.

– Дубинку я брать не стал, – сказал он. – И так себя чувствовал гребаным супергероем из комикса.

Спартон сказал, что цыгане расположились на ночлег на поле у Финсон-роуд в двух милях от шоссе. Джинелли чуть углубился в лес и пошел вдоль дороги, стараясь не терять ее из виду, чтобы не заблудиться.

– Продвигался я медленно, – сказал он, – и все время наступал на какие-то прутья и натыкался на ветки. И очень надеялся не напороться на ядовитый плющ. У меня на него аллергия.

Через два часа напряженной прогулки по густому подлеску вдоль восточной стороны Финсон-роуд Джинелли увидел какой-то темный силуэт на обочине впереди. Сперва он подумал, что это дорожный знак или указатель, но потом понял, что это был человек.

– Он стоял весь такой непринужденно-расслабленный, как мясник в холодильной камере, и я подумал, что он надо мной издевается, Уильям. В смысле, да, япытался не слишком шуметь, но я вырос в Нью-Йорке. Гайавата из меня хреновый, как ты понимаешь. Вот почему я подумал, что он притворяется, будто не слышит, как я подхожу, чтобы вернее меня засечь. А потом он развернется и изрубит меня в капусту. Я мог бы спокойно его уложить, но грохот выстрелов перебудил бы всех спящих в радиусе полутора миль, и к тому же я дал тебе слово, что никто не пострадает. Так что я замер на месте и просто стоял. Минут пятнадцать стоял, потому что подумал, что если сделаю шаг, то обязательно наступлю на какой-нибудь прут, и вот тогда и начнется веселье. И тут он сходит с обочины в придорожную канаву, чтобы отлить, и я не верю своим глазам. Не знаю, где этот парень учился стоять в карауле, но явно не в Форт-Брэгге. У него был дробовик. Я лет двадцать не видел таких древних дробовиков – корсиканцы их называют «волчарами». И прикинь, Уильям, он слушал плеер в наушниках! Я мог бы подойти к нему сзади и пропердеть первый куплет «Славься, Колумбия», а он бы даже не шелохнулся. – Джинелли рассмеялся: – Зуб даю, старикан и не знал, что часовой слушает музычку вместо того, чтобы следить за дорогой.

Когда горе-охранник вернулся на прежнее место, Джинелли подошел к нему со слепой стороны, уже не пытаясь шагать бесшумно. На ходу снял ремень. В последний момент что-то насторожило охранника – может, он уловил движение краем глаза. «Последний момент» не всегда означает «безнадежно поздно», но в данном случае именно так и было. Джинелли набросил ему на шею ремень и хорошо затянул. Борьба была недолгой. Молодой цыган бросил дробовик и схватился за ремень. Наушники съехали с ушей, и Джинелли услышал, как «Rolling Stones» поют «Under My Thumb», уносясь голосами в звездное небо.

Парень начал хрипеть и задыхаться. Его сопротивление ослабло, а вскоре и вовсе прекратилось. Джинелли давил еще секунд двадцать, затем ослабил ремень («Я ж не хотел, чтобы вышло неловко», – серьезным голосом объяснил он Билли) и оттащил парня в кусты. Это был мускулистый красавчик лет двадцати двух, в джинсах и сапогах «Динго». Судя по описаниям Билли, Джинелли решил, что это Самуэль Лемке, и Билли с ним согласился. Джинелли нашел подходящее дерево и прикрутил к нему парня, используя строительный скотч.

– Звучит глупо, когда говоришь, что прикрутил человека к дереву скотчем, но не в том случае, если это проделывают с тобой. Если его намотать побольше, тебе в жизни не выбраться. Скотч – штукапрочная. Так и будешь торчать, весь облепленный, пока тебя кто-то не освободит. Скотч не рвется, и ты уж точно его не развяжешь.

Джинелли отрезал кусок от футболки Лемке, запихнул ему в рот и закрепил скотчем.

– Я перевернул кассету в его плеере и надел ему на голову наушники. Чтобы он не скучал, когда очнется.

Дальше Джинелли пошел по обочине. Они с Лемке были примерно одного роста, и он подумал, что можно рискнуть подойти к следующему часовому в открытую, пока тот не заметит неладное. К тому же время было уже позднее, а за последние двое суток Джинелли почти и не спал, лишь пару раз вздремнул в номере.

– От недосыпа легко накосячить, – сказал он. – Если режешься в «Монополию», это не страшно. Но если имеешь дело с ушлепками, которые убивают людей и пишут у них на лбу всякие ультимативные слова куриной кровью, можешь сразу прощаться с жизнью. И я, кстати, действительно прокололся. Но мне повезло, я отделался легким испугом. Иногда Бог прощает ошибки.

Ошибка заключалась в том, что он не увидел второго охранника, пока не прошел мимо него. Это произошло потому, что второй часовой не стоял у дороги, как Лемке, а сидел в придорожных кустах. К счастью для Джинелли, он укрылся в кустах вовсе не для маскировки, а для удобства.

– Этот второй даже не слушал плеер, – сказал Джинелли. – Он крепко спал. Дрянная охрана, но чего еще ожидать от гражданских? Похоже, цыгане еще не успели понять, что получили в моем лице очень серьезные долговременные проблемы. Когда знаешь, что кто-то всерьез собрался отодрать тебя в зад, спать уж точно не будешь. Даже если тебя рубит в сон.

Джинелли подошел к спящему часовому, примерился и приложил его по голове прикладом калашникова. Не со всей силы, но и не слабо. Раздался глухой звук, словно на деревянный стол упала безжизненная рука. Охранник, который сидел, привалившись к дереву, свалился в траву. Джинелли наклонился и пощупал пульс. Пульс был, слабый, но вполне ровный. Джинелли пошел дальше.

Минут через пять он поднялся на вершину невысокого холма. Слева, за полем, спускавшимся по пологому склону, ярдах в двухстах от дороги темнел круг из машин. Сегодня цыгане не разводили костер. Слабый, приглушенный занавесками свет сочился из окон некоторых прицепов, и на этом все.

Джинелли пополз вниз по-пластунски, держа автомат перед собой. Где-то на середине склона обнаружился скальный выступ, замечательно подходивший для его целей: отсюда отлично просматривался весь лагерь и было где пристроить ствол.

– Луна только начала всходить, но я не собирался ее дожидаться. Мне и так было нормально видно, оттуда до лагеря – ярдов семьдесят пять, не больше. И у меня не стояла задача вести прицельную стрельбу. Все равно калашников для этого не годится. С тем же успехом можно пытаться вырезать аппендицит бензопилой. «Калаш» хорош, чтобы пугать людей. И я их напугал, это точно. Зуб даю, почти все напрудили в постель лимонаду. Но только не старик. Дед и вправду крутой, Уильям.

Взявшись за автомат, Джинелли сделал глубокий вдох и прицелился в переднее колесо прицепа с единорогом. В тишине слышался только стрекот сверчков и журчание ручья где-то неподалеку. На другой стороне темного поля запел козодой. На второй его трели Джинелли открыл огонь.

Грохот выстрелов разорвал ночь. Вокруг дула вспыхнуло сияние, когда вся обойма – тридцать патронов.30, каждый длиной почти с сигарету, начиненный ста сорока гранами пороха, – ушла в цель. Переднее колесо прицепа с единорогом не просто лопнуло; его разорвало в клочья. Джинелли дал очередь по всей длине прицепа, но низко, чтобы не попасть в кузов.

– Ни одна пуля его не задела, – сказал он. – Но землю под днищем взрыхлило изрядно. Я специально брал ниже, чтобы не пробить бензобак. Ты когда-нибудь видел, как взрывается автоприцеп? Похоже на взрыв петарды, накрытой жестянкой. Я однажды видел такой фейерверк, на шоссе в Нью-Джерси.

Заднее колесо прицепа тоже взорвалось. Джинелли сменил обойму. Внизу уже поднялся гвалт. Послышались крики – несколько возмущенных, но в основном просто испуганных. Пронзительно завопила какая-то женщина.

Некоторые цыгане – сколько от общего их числа, Джинелли, понятно, не знал, – выскочили из прицепов. Многие были в пижамах или ночных рубашках. Испуганные и растерянные, они пытались смотреть в пять сторон одновременно. А потом Джинелли впервые увидел Тадуза Лемке. Старик смотрелся почти комично в развевающейся ночной рубахе. Из-под ночного колпака с кисточкой выбились всклокоченные пряди волос. Он подошел к прицепу с единорогом, взглянул на остатки лопнувших шин, потом обернулся и посмотрел прямо в ту сторону, где залег Джинелли. В горящем взгляде старика ничего комичного не было.

– Он не мог меня видеть, – сказал Джинелли. – Луна еще не взошла, лицо и руки я зачернил сажей. Я был просто еще одной тенью на целом поле теней. Но… я думаю, он менявидел, Уильям. Я и тогда так подумал, и меня прямо пробрал озноб.

Старик обернулся к своим людям, которые уже сбегались к нему, продолжая кричать и размахивать руками. Он прикрикнул на них на романи и обвел рукой круг машин. Джинелли не знал цыганского языка, но все было понятно и так:В укрытие, идиоты.

– Слишком поздно, Уильям, – самодовольно сказал Джинелли.

Вторую обойму он выпустил в воздух прямо поверх их голов. Теперь завопили все – не только женщины, но и мужчины. Некоторые попадали на землю и поползли прочь, задрав задницы к небу. Остальные бросились врассыпную, во все стороны, кроме той, откуда стреляли.

Лемке стоял на месте и орал на них во всю глотку. Его ночной колпак свалился с головы. Те, кто бежал, продолжали бежать. Те, кто полз, продолжали ползти. Может быть, Лемке и правил табором железной рукой, но Джинелли сумел ввергнуть их в панику.

«Понтиак», из которого он позаимствовал пиджак и кроссовки вчерашней ночью, стоял рядом с фургоном. Джинелли вставил в автомат третий магазин и снова открыл огонь.

– Вчера в «понтиаке» не было никого, и, судя по стоявшему в салоне запашку, можно было не сомневаться, что и нынче ночью там тоже никого не будет. Я убил эту дуру – в смысле, разнес еевдрызг. «Калаш» – страшная штука, Уильям. Люди, знакомые с автоматическим огнестрелом только по фильмам про войну, думают, будто от пуль автомата остается аккуратная линия крошечных дырочек, но это не так. На самом деле все жестче, грязнее и происходит стремительно. Лобовое стекло взорвалось. Капот приоткрылся, а потом пули снесли его напрочь. Фары разбились, шины полопались. Решетку радиатора сорвало. Я не видел, как льется вода из радиатора – было слишком темно, – но я услышал, как она хлещет, когда закончилась обойма. Когда обойма закончилась, эта засранная развалюха выглядела так, будто впилилась в кирпичную стену на полном ходу. И все это время, пока повсюду летали куски металла и осколки стекла, старик даже не шелохнулся. Только высматривал вспышки от выстрелов, чтобы отправить за мной группу захвата, если мне хватит дурости дожидаться, когда он ее соберет, эту группу. Но я решил свалить раньше.

Джинелли побежал к дороге, пригнувшись, словно солдат, идущий в атаку под огнем противника. Выскочив на дорогу, он выпрямился и припустил во весь дух. Он миновал охранника, которого приложил прикладом, даже не взглянув в его сторону. Но когда он добрался до места, где оставил мистера Плеера, то остановился, чтобы отдышаться.

– Найти его было нетрудно даже в темноте, – сказал Джинелли. – Я слышал, как трещат ветки и трясутся кусты. А когда подошел ближе, услышал, как он мычит через кляп.

Лемке умудрился сделать четверть оборота вокруг ствола, к которому был примотан, – в результате чего прилепился еще крепче. Наушники снова упали и висели у него на шее. Увидев Джинелли, он перестал вырываться и просто уставился на него.

– По глазам было видно, что он убежден, будто я собираюсь его убить, и что он напуган до полусмерти, – сказал Джинелли. – Мне это было и надо. Старый хрен не испугался, но этот мальчишка уже точно сто раз пожалел, что они связались с тобой, Уильям. Жаль, у меня не было времени заставить его попотеть как положено.

Он присел перед Лемке и показал ему автомат, чтобы тот хорошенько его разглядел. Судя по глазам Лемке, он все понял правильно.

«У меня мало времени, урод, так что слушай внимательно, – сказал ему Джинелли. – Скажи старику, что в следующий раз я не буду стрелять в воздух, или в землю, или по пустым машинам. Скажи ему, что Уильям Халлек велит снять проклятие. Все ясно?»

Лемке кивнул, насколько позволял скотч. Джинелли содрал кусок клейкой ленты, державшей кляп, и вытащил мятую тряпку.

«Сейчас здесь поднимется суета, – сказал он. – Кричи громче, и тебя найдут. И не забудь передать старику все, что я говорил».

Он развернулся, чтобы уйти.

«Вы не понимаете, – прохрипел Лемке. – Онникогда не снимет проклятие. Он последний из великих мадьярских вождей. Его сердце – камень. Пожалуйста, мистер. Я все передам, но он никогда не снимет проклятие».

По дороге промчался пикап, в направлении цыганского лагеря. Джинелли глянул в ту сторону и опять повернулся к Лемке: «Камень можно разбить, так ему и передай».

Джинелли вернулся к дороге и пошел быстрым шагом обратно к гравийному карьеру. Мимо проехал еще один пикап, потом – три машины подряд. Эти люди, охваченные понятным любопытством в связи с автоматной стрельбой рядом с их крошечным городком посреди ночи, не представляли никаких проблем для Джинелли. Свет фар был виден издалека, и он всегда успевал спрятаться в зарослях у дороги. Приближающуюся сирену он услышал, когда добрался до карьера.

Не зажигая фар, он подогнал «нову» к выезду на дорогу. Мимо промчался полицейский автомобиль с синей мигалкой на крыше.

– Когда он скрылся из виду, я стер сажу с лица и рук и поехал следом за ним, – сказал Джинелли.

–Следом за ним? – удивился Билли.

– Так безопаснее. Если где-то стреляют, невинные граждане, теряя тапки, несутся туда, чтобы успеть поглядеть на разлитую кровь, пока не приехали копы и не смыли ее с тротуара из шлангов. Люди, спешащие прочь, подозрительны. Очень часто бывает, что они спешат прочь, потому что у них в кармане лежит пистолет.

Когда он снова подъехал к полю, на обочине уже стояло с полдюжины машин. Лучи фар перекрещивались друг с другом. Люди с криками носились туда-сюда. Полицейский автомобиль стоял рядом с тем местом, где Джинелли вырубил второго часового; свет мигалки хлестал по деревьям синими сполохами. Джинелли опустил окно и выглянул наружу: «Что здесь происходит?»

«Ничего, о чем лично вам стоило бы волноваться. Проезжайте», – сказал полицейский и на случай, если водитель «новы» говорит по-английски, но понимает только по-русски, нетерпеливо махнул фонариком вдаль, куда уходила дорога.

Джинелли медленно поехал вперед, кое-как протиснувшись в узкий просвет между припаркованными у дороги машинами – теми машинами, на которых примчались местные жители. Должно быть, трудно проехать мимо толпы зевак, если эти зеваки – твои друзья и соседи, сказал он Билли. Рядом с «понтиаком», который раскурочил Джинелли, стояли две отдельные группы людей. Одна группа – цыгане в пижамах и ночных рубашках. Они что-то обсуждали между собой, бурно жестикулируя. Другая группа – горожане. Эти стояли молча, держа руки в карманах и глядя на то, что осталось от расстрелянной машины. Обе группы подчеркнуто не замечали друг друга.

Финсон-роуд протянулась еще миль на шесть, и пару раз Джинелли чуть не съехал в кювет, уворачиваясь от машин, мчавшихся ему навстречу по ухабистому проселку.

– Обычные люди, вскочившие посреди ночи в надежде увидеть немного крови, прежде чем копы смоют ее с тротуара, Уильям. Или с травы в нашем случае.

Он вырулил на нормальную дорогу, по которой доехал до Бакспорта, а оттуда свернул на север. К двум часам ночи он добрался до мотеля, где снимал номер под именем Джона Три. Поставил будильник на половину восьмого и упал спать.

Билли уставился на него:

– То есть пока я с ума сходил от беспокойства и боялся, что тебя убили, ты спал в том же мотеле, откуда мы съехали?

– Ну да. – Джинелли пристыженно замолчал, потом ухмыльнулся и пожал плечами. – Спишем все на неопытность, Уильям. Я совсем не привык, что за меня кто-то волнуется. Кроме мамы, конечно, но это другое.

– Ты, наверное, проспал. Ко мне ты приехал около девяти.

– Нет, я встал по будильнику. Кое-куда позвонил, потом прогулялся по городу. Взял в прокате другую машину. На этот раз в «Ависе». С «Герцем» мне не везет.

– У тебя могут быть неприятности из-за машины из «Герца»? – спросил Билли.

– Нет. Все в порядке. Хотя могли быть и сложности. Собственно, я и звонил человеку по поводу этой машины. Мой «бизнес-партнер» опять прилетел из Нью-Йорка. В Элсуэрте есть маленький аэропорт, где он и высадился. Пилот перегнал самолет в Бангор и ждал его там. Мой помощник добрался на попутке до Банкертона. Он…

– Как-то все слишком уж развернулось, – заметил Билли. – Получается прямо какой-то Вьетнам.

– Да ну, на фиг… Не глупи, Уильям!

– Однако твой человек прилетел аж из Нью-Йорка.

– Ну да. В Мэне я никого не знаю, а мой единственный здешний контакт склеил ласты. Главное, все прошло как по маслу. Вчера вечером я получил полный отчет. Мой помощник прибыл в Банкертон около полудня, и на заправке был только парнишка, вроде какой-то чуток заторможенный. Парень исправно включал колонку, когда появлялись желающие заправиться, но в основном торчал в гараже, возился с машинами. Пока он там возился, мой приятель сел в «форд», замкнул провода, завел двигатель и спокойно уехал. Проехал прямо перед гаражом, так тот парень даже и не взглянул в его сторону. Мой помощник приехал в аэропорт Бангора и оставил «форд» на стоянке «Герца». Я попросил проверить, нет ли крови в салоне, и когда мы говорили с ним по телефону, он сказал, что на переднем сиденье было немного крови – я уверен, куриной, – но он ее вытер влажной салфеткой. Потом заполнил квиток, бросил его в ящик экспресс-возврата и улетел обратно в Нью-Йорк.

– А что с ключами? Ты сказал, он замкнул провода.

– С ключами и вправду была проблема, – сказал Джинелли. – Еще один мой прокол. Я списал его на недосып, но, может быть, я и вправду старею. Ключи остались в кармане у Спартона, и я забыл их достать, когда устроил ему погребение. Но теперь… – Джинелли вытащил из кармана ключи на ярко-желтом брелоке «Герца» и позвенел ими. –Та-дам!

– Ты вернулся, – хрипло проговорил Билли. – Ты вернулся и выкопал труп, чтобы забрать ключи.

– Ну, рано или поздно его откопали бы сурки или медведи, – рассудительно ответил Джинелли. – Или нашли бы охотники. Скорее всего в птичий сезон, когда охотятся с собаками. Понимаешь, в чем дело: для «Герца» это всего лишь досадная мелочь, если клиент не возвращает ключи, – люди вечно забывают вернуть ключи от арендованных машин и гостиничных номеров. Иногда они отсылают их почтой, иногда даже не утруждаются. Менеджер сервиса просто звонит по определенному номеру, называет идентификационный номер автомобиля, и ребята из «Форда», «Дженерал моторс» или «Крайслера» передают ему код ключа. Вставляешь в станок болванку, и вуаля! Новые ключики. Но если в гравийном карьере найдут труп человека с шариком от подшипника в голове и ключами от арендованной машины в кармане и по этим ключам можно будет выйти на меня… это плохо. Совсем плохо. Понимаешь?

– Ага.

– К тому же мне все равно надо было туда вернуться, – сказал Джинелли. – И я не мог ехать на «нове».

– Почему? Они же ее не видели.

– Я буду рассказывать все по порядку, Уильям. И ты все поймешь. Тебе еще подлить?

Билли покачал головой. Джинелли налил себе.

– Ладно. В ночь с понедельника на вторник – собаки. Утром во вторник – «нова». В ночь со вторника на среду – мощный артобстрел. В среду утром – вторая арендованная машина. Пока все понятно?

– Вроде бы да.

– Теперь речь пойдет о седане «бьюик». Парень в «Ависе» пытался всучить мне «эрис-К», сказал, что других машин сейчас нет и мне еще повезло, что осталась одна, но «эрис-К» мне не годился. Мне был нужен седан. Незатейливый, скромный, но довольно большой. Двадцать долларов помогли его убедить, и я наконец получил ту машину, какую хотел. Я доехал на «бьюике» до мотеля в Бар-Харборе, оставил его на стоянке и сделал еще пару звонков, чтобы убедиться, что все идет как задумано. Потом я приехал сюда на «нове». Мне нравится эта «нова», Билли, – она похожа на какой-то уродский гибрид и внутри пахнет коровьим навозом, но у нее крепкая кость. Я приехал сюда, успокоил тебя. К тому времени я уже выдохся, меня люто срубало, я бы просто уже не доехал обратно в Бар-Харбор, так что я завалился спать прямо здесь и весь день продрых на твоей кровати.

– Ты мог бы мне позвонить и не мотался бы сюда лишний раз, – тихо сказал Билли.

Джинелли улыбнулся:

– Да, мог бы и позвонить, только ну его в жопу. Телефон мне твое самочувствие не покажет, Уильям. Ты не единственный, кто беспокоится за других.

Билли склонил голову и проглотил комок, вставший в горле. Он опять чуть не расплакался. В последнее время ему постоянно хотелось плакать.

– Итак! Джинелли встает свеженький как огурчик и без малейшего амфетаминового похмелья. Принимает душ, садится в «нову», простоявшую целый день на солнцепеке и оттого еще больше воняющую коровьим навозом, и возвращается в Бар-Харбор. Там он забирает три свертка из багажника «новы» и открывает их у себя в номере. В одном – «кольт-вудсмен» тридцать восьмого калибра и наплечная кобура. Содержимое двух других свертков легко размещается в карманах его спортивного пиджака. Он выходит из номера и садится в машину. Теперь уже в «бьюик». Минутку просто сидит, предается раздумьям, как жаль, что нельзя раздвоиться. Тогда ему не пришлось бы скакать из машины в машину, как мальчишке-парковщику на стоянке у пафосного ресторана в Лос-Анджелесе, и он сэкономил бы кучу времени. Потом он едет в живописный Банкертон, очень надеясь, что в последний раз. По дороге он делает только одну остановку, у супермаркета. Покупает две вещи: стеклянную банку для консервирования с закручивающейся крышкой и бутылку пепси. В Банкертон он прибывает уже в сумерках и сразу едет к гравийному карьеру, рассудив, что на данном этапе таиться уже бесполезно – если тело нашли прошлой ночью, когда вся округа стояла на ушах, онуже крепко влип. Но в карьере нет ни души, и, судя по всему, никто там и не появлялся. Он выкапывает Спартона, шарит у него в карманах и находит свой приз. Как сюрприз в пачке хлопьев.

Голос Джинелли был совершенно нейтральным, но в голове Билли как будто включилось кино, причем кино более чем неприятное. Джинелли садится на корточки, разгребает гравий руками, отрывает рубашку Спартона… его ремень… его карман. Запускает руку в карман. Шарит среди мелочи вперемешку с песком – мелочи, которая уже никогда не будет потрачена. А там, под карманом, – холодная плоть, уже окоченевшая. Наконец ключи найдены, труп поспешно закопан обратно.

–Жуть, – сказал Билли и вздрогнул.

– Все зависит от точки зрения, Уильям. С какой стороны посмотреть, – спокойно ответил Джинелли. – Поверь, это так.

Именно это меня и пугает, подумал Билли, а затем с нарастающим изумлением выслушал окончание рассказа Джинелли о его удивительных приключениях.

С ключами «Герца» в кармане Джинелли вернулся к «бьюику», взятому в «Ависе». Открыл пепси-колу, перелил ее в банку, завинтил крышку и поехал к цыганскому лагерю.

– Я знал, что они еще там, – сказал он. – Не потому, что им так уж хотелось остаться, а потому, что полиция штата наверняка приказала им сидеть и не рыпаться до окончания расследования. Тут дело такое: в захолустный Банкертон приезжает компания каких-то бродяг-чужаков и посреди ночи по их мирной стоянке палит еще какой-то чужак или несколько чужаков. Обычно полицию интересуют такие вещи.

Полиция и вправду заинтересовалась. На краю поля стояли патрульный автомобиль полиции штата и два «плимута» без знаков отличия. Джинелли припарковался между двумя «плимутами», выбрался из машины и пошел к цыганскому лагерю. Раскуроченный «понтиак» уже увезли – вероятно, в криминалистическую лабораторию.

На полпути вниз по склону Джинелли встретился с полицейским, поднимавшимся ему навстречу.

«Вам здесь нечего делать, сэр, – сказал полицейский. – Вам придется уйти».

– Я его убедил, что мне как раз есть что делать, – усмехнулся Джинелли.

– Как ты его убедил? – спросил Билли.

– Показал ему эту штуку.

Джинелли вытащил из заднего кармана удостоверение в кожаной обложке и перебросил его Билли. Тот сразу понял, что это такое; за свою многолетнюю карьеру юриста он пару раз видел такие удостоверения, и видел бы чаще, если бы специализировался на уголовном праве. Это было удостоверение сотрудника ФБР с фотографией Джинелли. На снимке Джинелли смотрелся на пять лет моложе. У него была очень короткая стрижка, почти под ноль. Удостоверение было выдано на имя специального агента Эллиса Стоунера.

Что-то щелкнуло в голове Билли, и все сразу встало на свои места.

Он посмотрел на Джинелли:

– Ты хотел «бьюик», потому что он больше похож на…

– …служебный автомобиль, верно. Добротный, большой, неприметный седан. Я не хотел заявляться туда на передвижной консервной банке, которую мне пытался всучить тот дятел из «Ависа», и ужтем более не хотел подкатить на развалюхе фермера Джона.

– Его привез твой помощник, когда приезжал во второй раз?

– Да.

Билли вернул Джинелли удостоверение.

– С виду как настоящее.

Улыбка Джинелли погасла.

– Ононастоящее, – тихо сказал он. – Кроме фотографии.

Пару секунд они оба молчали. Билли старался осмыслить услышанное и при этом не думать о том, что случилось со специальным агентом Эллисом Стоунером и были ли у него дети.

Наконец он сказал:

– Ты припарковался между двумя полицейскими машинами и показал полицейскому штата это удостоверение через пять минут после того, как вынул ключи из кармана у трупа в гравийной яме.

– Нет, – ответил Джинелли. – Скорее минут через десять.

Когда Джинелли добрался до лагеря, он сразу приметил двух парней в штатском – но явно полицейских, – которые ползали на коленях вокруг прицепа с единорогом и рыли землю маленькими садовыми совками. Еще один парень в штатском светил им фонариком.

«Погоди, вот еще», – сказал один из них. Поднял с земли пулю своим совочком и бросил ее в ведро.Дзынь! Два цыганенка, явно родные братья, стояли неподалеку и наблюдали за происходящим.

На самом деле Джинелли был рад, что застал здесь полицию. Никто не знал, как он выглядит, а Самуэль Лемке видел лишь темное пятно сажи. К тому же все получилось правдоподобно: агент ФБР, безусловно, должен примчаться на место стрельбы с применением русского автоматического оружия. Но за прошедшие дни Джинелли проникся большим уважением к Тадузу Лемке. Не только из-за того слова на лбу у Спартона; старик был единственным, кто не дрогнул под градом автоматных пуль, летящих из темноты. И конечно, Джинелли все время держал в голове, что Лемке сделал с Уильямом. Он не исключал, что старик мог его узнать. По глазам, или по запаху кожи, или еще как-нибудь.

Ни при каких обстоятельствах он не мог допустить, чтобы старик с гнилым носом прикоснулся к нему.

Ему нужна была девчонка.

Он пересек внутренний круг и постучался в дверь первого попавшегося прицепа. Ему пришлось постучать дважды, прежде чем дверь открыла женщина средних лет с испуганными, недоверчивыми глазами.

«Если вам что-то надо, у нас ничего нет, – сказала она. – У нас тут беда. Мы закрыты. Извините».

Джинелли мельком показал ей удостоверение.

«Спецагент Стоунер, мэм. ФБР».

Она широко распахнула глаза. Быстро перекрестилась и что-то сказала на романи. Потом продолжила на английском: «Господи, ну что еще? Все пошло кувырком. С тех пор как погибла Сюзанна, нас словно прокляли. Или…»

Муж оттащил ее от двери и велел ей заткнуться.

«Спецагент Стоунер», – снова представился Джинелли.

«Да, я слышал».

Он вышел из прицепа. Джинелли дал бы ему лет сорок пять, хотя он выглядел старше. Очень высокий мужчина, сутулившийся так сильно, что казался почти горбатым. Он был в футболке с эмблемой «Мира Диснея» и огромных мешковатых шортах. От него пахло дешевым крепленым вином и рвущейся наружу рвотой. Он производил впечатление человека, с которым подобное происходит достаточно часто. Раза три-четыре в неделю. Джинелли показалось, что он узнал его по прошлой ночи, если только в таборе не было еще одного верзилы ростом шесть футов и пять дюймов. Он был среди тех, кто несся прочь во всю прыть с грацией слепых эпилептиков, у которых случился инфаркт.

«Что вам нужно? Полиция и так с нас не слазит весь день. Онавсегда с нас не слазит, но в этот раз… на хрен… все просто смешно! – Он говорил грубым, задиристым тоном. Его жена что-то взволнованно произнесла на романи. Он обернулся к ней. – Det krigiska jag-haller, – сказал он и добавил для верности: – Заткни пасть, сука. – Женщина скрылась в глубине прицепа. Мужик в футболке с «Миром Диснея» повернулся к Джинелли: – Что вам нужно? Спросите у ваших дружков, они все вам расскажут». Он кивнул в сторону криминалистов.

«Могу я узнать ваше имя?» – осведомился Джинелли все с той же безукоризненной вежливостью.

«А чего вот у них не спросить? – Цыган воинственно скрестил дряблые руки на жирной груди, колыхавшейся под футболкой. – Мы им назвали все наши имена и дали все показания. Ночью в нас кто-то стрелял, а больше мы ничего и не знаем. Мы просто хотим, чтобы нас отпустили. Хотим уехать из штата Мэн, из Новой Англии, с этого проклятого Восточного побережья. – И добавил, понизив голос: – И никогда больше не возвращаться». Он сделал жест, с детства знакомый Джинелли от матери и бабки. Охранный жест против дурного глаза. Похоже, цыган и сам не заметил, как сложил пальцы в «козу».

«Есть два варианта развития событий, – сказал Джинелли, по-прежнему изображая неукоснительно вежливого сотрудника ФБР. – Либо вы сообщаете мне необходимые сведения, либо отправляетесь в следственный изолятор и дожидаетесь решения суда, предъявят ли вам обвинения в препятствовании следствию. Если предъявят, вам грозит тюремное заключение сроком пять лет и штраф в размере пяти тысяч долларов».

Из прицепа донесся очередной поток речи на романи, в этот раз близкий к истерике.

«Enkelt! – хрипло крикнул цыган, но когда повернулся обратно к Джинелли, его лицо заметно побледнело. – Вы совсем спятили».

«Вовсе нет, сэр, – сказал Джинелли. – Речь не о нескольких выстрелах, а о как минимум трех автоматных очередях. В Соединенных Штатах частным лицам запрещено владеть скорострельным автоматическим оружием. Этим делом занимается ФБР, и я должен искренне предупредить, что вы, мистер, уже по пояс в дерьме и погружаетесь все глубже. И почему-то мне кажется, что вы совсем не умеете плавать».

Цыган угрюмо уставился на него, а затем пробурчал: «Меня зовут Хейлиг. Трей Хейлиг. Вы могли бы спросить у них». Он опять кивнул в сторону полицейских.

«Они заняты своим делом, я занят своим. Так вы собираетесь со мной говорить?»

Хейлиг послушно кивнул.

Джинелли заставил Трея Хейлига рассказать обо всем, что произошло прошлой ночью. В какой-то момент к нему подошел один из полицейских детективов, чтобы поинтересоваться, кто он такой. Джинелли показал ему удостоверение, и тот тут же ретировался с видом одновременно уважительным и немного встревоженным.

Хейлиг утверждал, что выскочил из прицепа при первых же звуках выстрелов, определил, откуда стреляют, и побежал к вершине холма, взяв чуть левее, чтобы зайти к стрелку с фланга. Но в темноте обо что-то споткнулся, упал, ударился головой о камень и потерял сознание – иначе он бы достал этого гада. В подтверждение своей истории Хейлиг продемонстрировал поблекший синяк на левом виске. Синяк был как минимум трехдневной давности и скорее всего был посажен при падении в сильном подпитии.Ага-ага, подумал Джинелли и перевернул очередную страничку своей записной книжки. Надо заканчивать с этой бодягой; пора переходить к делу.

«Благодарю, мистер Хейлиг, вы очень помогли следствию».

Изложив свое видение произошедшего, цыган явно сменил гнев на милость.

«Ну… всегда рад помочь. Вы уж простите, что я на вас наорал. Но если бы вы были на нашем месте…» Он пожал плечами.

«Полиция, – сказала жена у него за спиной. Она выглядывала наружу, как выглядывает из норы очень старая, очень усталая барсучиха, пытаясь понять, много ли рядом собак и насколько они свирепы. – Вечно полиция, куда бы мы ни приехали. Обычное дело. Но сейчас все еще хуже. Люди напуганы».

«Enkelt, мама», – сказал Хейлиг, но теперь уже мягче.

«Мне надо поговорить с еще двумя людьми. Подскажите, пожалуйста, где их найти, – сказал Джинелли, глядя на пустую страницу в своей записной книжке. – Мне нужны мистер Тадуз Лемке и миссис Анджелина Лемке».

«Тадуз спит там. – Хейлиг указал на прицеп с единорогом. Джинелли подумал, что это большая удача, если Лемке и вправду спит. – Он очень старый, и все это шибко его утомило. А Джина, наверное, у себя. Вон в той машине… только она не миссис, а мисс».

Он указал грязным пальцем на маленькую зеленую «тойоту» с деревянным жилым прицепом.

«Большое спасибо». – Джинелли закрыл записную книжку и убрал ее в задний карман.

Хейлиг с явным облегчением вернулся в свой прицеп (и, надо думать, к своей бутылке). В сгущавшихся сумерках Джинелли вновь пересек внутренний круг и подошел к прицепу Джины. Его сердце, сказал он Билли, колотилось как бешеное. Он сделал глубокий вдох и постучал в дверь.

Ему никто не открыл. Он уже поднял руку, чтобы постучать снова, и тут дверь распахнулась. Уильям говорил, что девчонка – красотка, но Джинелли не ожидал, что она будетнастолькокрасивой: ясные черные глаза с такими пронзительно-белыми белками, что они казались чуть голубоватыми; чистая оливковая кожа, как будто подсвеченная изнутри бледно-розовым. Джинелли посмотрел на ее руки; они были сильными, жилистыми. Лака на ногтях нет, сами ногти – чистые, аккуратные, но пострижены очень коротко, как у фермерши. В одной руке она держала книгу «Статистическая социология».

«Да?»

«Спецагент Эллис Стоунер, мисс Лемке, – сказал он, и ясный блеск у нее в глазах тут же погас, словно на окнах захлопнулись ставни. – ФБР».

«Да?» – повторила она, но теперь в ее голосе было не больше жизни, чем в голосе автоответчика.

«Мы расследуем инцидент со стрельбой, произошедший здесь прошлой ночью».

«Вы и еще половина всего населения Земли, – сказала она. – Ну и расследуйте, но если я к завтрашнему утру не отправлю по почте готовое задание по заочному курсу, мне снизят оценку за опоздание. Так что прошу меня извинить…»

«У нас есть основания полагать, что за всем этим стоит человек по имени Уильям Халлек, – сказал Джинелли. – Это имя вам что-нибудь говорит?»

Конечно, оно говорило; ее глаза широко распахнулись и буквальнополыхнули огнем. Как только Джинелли увидел ее впервые, он сразу подумал, что она невероятно красива. И его мнение не изменилось, но теперь он поверил, что эта девчонка и вправду могла убить Фрэнка Спартона.

«Этасвинья! – яростно воскликнула она. – Han satte sig pa en av stolarna! Han sneglade pa nytt mot hyllorna i vild! Vild!»

«У меня есть фотографии человека, который, как мы полагаем, и есть Халлек, – мягко проговорил Джинелли. – Они были сделаны в Бар-Харборе нашим агентом, с помощью телескопического объектива…»

«Конечно, это Халлек! – сказала она. – Свинья и урод. Он убил моюtante-nyjad…мою бабушку! Но больше он нас не потревожит. Он…» – Она прикусила нижнюю губу и замолчала. Если бы Джинелли и вправду был тем, за кого себя выдавал, ей бы не избежать долгого и основательного допроса. Однако Джинелли сделал вид, что ничего не заметил.

«На одной фотографии запечатлен момент передачи денег. Если один из мужчин – Халлек, то второй, вероятно, и есть стрелок, побывавший здесь прошлой ночью. Мне бы хотелось, чтобы вы и ваш дедушка опознали Халлека».

«Он мой прадедушка, – рассеянно проговорила она. – Сейчас он, наверное, спит. С ним мой брат. Мне бы не хотелось его будить. – Она секунду помедлила. – Не хочется его расстраивать лишний раз. Последние дни у него выдались очень тяжелыми».

«Тогда предлагаю такой вариант, – сказал Джинелли. – Вы посмотрите на фотографии, и если сумеете опознать Халлека, нам не придется будить старшего мистера Лемке».

«Да, так будет лучше. Если вы поймаете Халлека, эту свинью, вы его арестуете?»

«О да. У меня с собой ордер».

Это ее убедило. Она спрыгнула со ступеньки – юбка взметнулась, на миг приоткрыв потрясающие загорелые ноги, – и сказала такое, от чего Джинелли пробрал озноб: «Да там и арестовывать будет почти нечего, как мне кажется».

Они прошли мимо полицейских, которые до сих пор рылись в земле, хотя уже почти стемнело. Прошли мимо нескольких цыган, включая двух братьев, переодевшихся на ночь в одинаковые камуфляжные пижамы. Джина кивала некоторым из них, и они кивали в ответ, но старались держаться поодаль – высокий, похожий на итальянца мужчина, шагавший рядом с Джиной, был сотрудником ФБР, а в такие дела лучше не лезть.

– Вот так, Уильям, проще простого, – сказал Джинелли. – Третья ночь подряд, и все по-прежнему проще простого… и почему нет? Кругом полно полицейских. Станет ли парень, стрелявший по лагерю прошлой ночью, возвращаться сюда и затевать что-то еще прямо под носом полиции? Они думали, что не станет… и сильно сглупили, Уильям. От остальных я чего-то такого и ожидал, но только не от старика. Нельзя всю жизнь ненавидеть полицию и учиться не доверять копам, а потом вдруг решить, что они бросятся защищать твою задницу. Но старик спал. Он утомился. И это нам на руку, Уильям. Может быть, мы нагнем и его тоже. Вполне может быть.

Они подошли к «бьюику». Джинелли открыл водительскую дверцу, Джина стояла рядом. Когда он наклонился, чтобы одной рукой вытащить из кобуры пистолет, а другой свинтить крышку с банки, то почувствовал, что настроение девушки резко переменилось: на смену ожесточенному злорадству пришла настороженность. Джинелли и сам был на взводе, все его ощущения – в том числе интуиция – обострились почти запредельно. Казалось, он чувствовал все, что сейчас ощущала она; чувствовал, как она начинает осознавать, что ушла далеко от своих, в темноте, с человеком, которого видит впервые в жизни, в такое время, когда ей точно не следует доверятьни одному незнакомцу. Она впервые задумалась, почему «Эллис Стоунер» не взял с собой фотографии сразу, если ему нужно было так срочно опознать Халлека. Но спохватилась она поздновато. Он назвал имя, которое гарантированно отозвалось лютой ненавистью в ее сердце, и ее ослепила ярость.

«Ну вот», – сказал Джинелли и обернулся к ней с пистолетом в одной руке и открытой банкой в другой.

Ее глаза широко распахнулись. Она открыла рот и вдохнула всей грудью, набрав воздуха в легкие.

«Можешь кричать, – сказал Джинелли, – но я тебе гарантирую, что это будет последний крик в твоей жизни, Джина».

На мгновение ему показалось, что она все равно закричит… но она только медленно выдохнула весь набранный воздух.

«Этоты. Ты работаешь на эту свинью, – сказала она. – Hans satte sig pa…»

«Говори по-английски, шлюха», – велел он спокойным, почти будничным тоном, но она дернулась, как от пощечины.

«Не называй меня шлюхой, – прошептала она. – Никто не смеет называть меня шлюхой».

Ее руки – эти сильные руки – взметнулись вверх, пальцы согнулись, как когти.

«Ты называешь моего друга Уильяма свиньей, я называю тебя шлюхой, и твоя мать тоже шлюха, а твой отец – паршивый пес, жрущий говно», – сказал Джинелли. Он увидел, как она оскалилась, и усмехнулся. Что-то в этой усмешке заставило ее сникнуть. Она не выглядела испуганной – позже Джинелли сказал Билли, что не был уверен, умеет ли она вообще пугаться, – но сквозь жгучую ярость пробился глас разума, подсказавший, с кем и с чем она имеет дело.

«Думаешь, это игра? – спросил он. – Вы проклинаете человека, у которого есть жена и ребенок, и ты думаешь, что это игра? Думаешь, он сбил эту женщину, твою бабку, специально? Думаешь, ему ее заказали? Думаешь, мафия заказала ему прикончить твою старую бабушку? Да хрена с два!»

Она расплакалась от ненависти и злости.

«Его женщина дрочила ему в машине, когда он сбил бабушку на дороге! А потом они… ониhan tog in pojken…обелили его на суде. Но мы прижали его по-своему. И ты будешь следующим, друг свиньи. И не важно, что…»

Большим пальцем он сбросил крышку с широкого горлышка банки. Только теперь Джина впервые взглянула на банку у него в руке. Этого он и добивался.

«Это кислота, шлюха, – сказал Джинелли и выплеснул ей в лицо содержимое банки. – Посмотрим, сколько еще людей ты подстрелишь из своей рогатки, когда ослепнешь».

Она тоненько взвизгнула и прикрыла руками глаза. Слишком поздно. Она упала на землю. Джинелли поставил ногу ей на шею.

«Закричишь, и я тебя убью. Тебя и первых трех твоих дружков, которые сюда примчатся. – Он убрал ногу. – Это была пепси-кола».

Она поднялась на колени, глядя на него сквозь растопыренные пальцы, и его обостренное, почти телепатическое восприятие подсказало Джинелли, что ему было не обязательно уточнять. Она и так знала, что это не кислота. Поняла почти сразу, несмотря на жжение. И уже в следующую секунду – чуть было не с опозданием – он сообразил, что сейчас она кинется на него, целясь в пах.

Когда она рванулась к нему, по-кошачьи стремительно и бесшумно, он шагнул в сторону и пнул ее в бок. Она ударилась затылком о край открытой водительской двери. Раздался громкий хруст. Джина рухнула на землю, по ее безупречной щеке потекла струйка крови.

Джинелли наклонился над ней, уверенный, что она потеряла сознание, и тут она зашипела и бросилась на него. Одной рукой она полоснула его по лбу, оставив глубокую длинную царапину. Второй – разорвала рукав водолазки и расцарапала ему руку до крови.

Джинелли зарычал и повалил ее обратно на землю. Прижал к ее носу ствол пистолета.

«Ну, давай, дерзай! Давай, рыпнись еще, и посмотрим, что будет! Давай, шлюха! Вперед! Ты испортила мне лицо! Мне даже хочется, чтобы ты дернулась!»

Она лежала неподвижно, глядя на него широко раскрытыми глазами, черными, как сама смерть.

«Ты бы наверняка попыталась еще раз, – сказал он. – Будь ты одна, ты бы бросилась на меня снова. Но если с тобой что случится, его это убьет, да? Старика?»

Она не сказала ни слова, но в черной глубине ее глаз вроде бы промелькнул слабый свет.

«Просто подумай, что стало бы со стариком, если бы этои вправду была кислота. Подумай, что стало бы с ним, если бы я выплеснул настоящую кислоту не в твое милое личико, а в лица тех двух братишек в камуфляжных пижамах. Я могу, шлюха. Как нечего делать. А потом я поеду домой и хорошенько поужинаю. Посмотри на меня и поймешь: я могу».

И наконец он увидел в ее глазах растерянность и что-то похожее на страх – но не за себя.

«Он вас проклял, – сказал Джинелли. – Я и есть это проклятие».

«Да шел бы он на хрен со своим проклятием», – прошептала она и презрительным взмахом руки вытерла кровь со щеки.

«Он просит, чтобы я никого не трогал, – продолжал Джинелли, – чтобы никто не пострадал. И никто не пострадал. Но все закончится сегодня вечером. Не знаю, сколько раз твоему старому деду сходили с рук эти финты, но в этот раз он не уйдет безнаказанным. Скажи ему, пусть снимет проклятие. Скажи, что я прошу по-хорошему в последний раз. Вот, возьми».

Он вложил ей в ладонь листок бумаги. На нем был записан номер того самого телефонного автомата в центре Нью-Йорка.

«Сегодня в полночь ты позвонишь по этому номеру и передашь мне, что сказал твой старик. Если понадобится мой ответ, звони по тому же номеру в два часа ночи. Тебе передадут от меня сообщение… если оно будет. И на этом закончим. Так или иначе, дверь будет закрыта. И постарайся не припоздниться. После двух часов ночи ни один из тех, кто ответит по этому номеру, не поймет, о чем ты говоришь».

«Он никогда не снимет проклятие».

«Может быть, и не снимет, – ответил Джинелли. – Вчера твой брат говорил то же самое. Но это не твое дело. Твое дело – передать все старику, а он сам решит, что ему делать. Но постарайся ему объяснить, что если он скажет «нет», то начнется уженастоящее буги-вуги. Ты будешь первой, потом – те двое мальцов, а дальше уж кто попадется. Так ему и скажи. А теперь быстро в машину».

«Нет».

Джинелли закатил глаза: «Ты совсем дура? Я просто хочу быть уверен, что у меня будет время уехать без дюжины копов на хвосте. Если бы я собирался тебя убить, я бы не стал передавать через тебя сообщение».

Девушка поднялась на ноги. Ее немного шатало, но она сумела подняться сама. Она забралась в машину через водительскую дверцу и перебралась на пассажирское сиденье.

«Слишком близко. – Джинелли вытер кровь со лба и показал ей красные пальцы. – После такого я хочу, чтобы ты вжалась в дверцу, как девственница на первом свидании».

Она передвинулась ближе к двери.

«Хорошо, – сказал Джинелли, усевшись за руль. – Вот так и сиди».

Не зажигая фар, он поехал обратно на Финсон-роуд. Колеса «бьюика» слегка буксовали на сухой траве. Джинелли переложил пистолет в другую руку, чтобы было удобнее рулить, заметил, что девушка шевельнулась, и наставил пистолет на нее.

«Не надо, – сказал он. – Не шевелись.Совсем не шевелись. Поняла?»

«Поняла».

«Хорошо».

Он рулил одной рукой, держа девушку под прицелом.

«Вечно вот так, – с горечью сказала она. – Даже за крошечную справедливость нам приходится платить огромную цену. Он твой друг, эта свинья Халлек?»

«Я же сказал, не называй его так. Он не свинья».

«Он нас проклял, – сказала она с задумчивым презрением в голосе. – Передай ему, мистер, чтоБог проклял нас гораздо раньше, чем он сам и любой из его племени».

«Прибереги эту хрень для социальных работников, детка».

Она замолчала.

За четверть мили до гравийного карьера, где упокоился с миром Фрэнк Спартон, Джинелли остановил машину.

«Ладно, вроде достаточно далеко. Вылезай».

«Непременно. – Она посмотрела на него в упор своими бездонными черными глазами. – Но знай, мистер… Мы еще встретимся. И когда мы встретимся, я тебя убью».

«Нет, – сказал он. – Не убьешь. Потому что сегодня я сохранил тебе жизнь. И если тебе этого мало, неблагодарная сучка, добавь к ней и жизнь твоего братца вчерашней ночью. Ты, я смотрю, любишь порассуждать, но ты совершенно не понимаешь, как все устроено в мире и почему вам придется платить до тех пор, пока вы не завяжете с этим делом. У меня есть друг, которого можно запускать в небо, как воздушного змея. А что есть у вас? Я скажу, что есть у вас. Безносый старик, который проклял моего друга и удрал в ночь, как гиена».

Она горько расплакалась. Слезы текли по щекам в три ручья.

«Ты говоришь, Бог на твоей стороне? – невнятно проговорила она сквозь слезы. – Я правильно поняла? Гореть тебе в аду за такое кощунство! Мы гиены?! Если да, то такими нас сделали люди вроде твоего дружка. Мой прадедушка говорит, чтонет никаких проклятий, а есть лишь зеркала, в которых души мужчин и женщин видят себя».

«Выходи, – сказал он. – Разговора у нас все равно не получится. Мы даже не слышим друг друга».

«Вот именно».

Она распахнула дверцу и вышла. Когда он отъезжал, она крикнула ему вслед:«Твой друг – свинья и умрет тощим!»

– Но я думаю, нет, – сказал Джинелли.

– В каком смысле?

Джинелли посмотрел на часы. Было начало четвертого.

– Расскажу все в машине. В семь часов у тебя встреча.

Билли вновь ощутил укол страха, будто в живот вонзилась ледяная игла.

– С ним?

– Ага, с ним. Собирайся, и едем.

Как только Билли поднялся, грянул очередной приступ аритмии, самый долгий из всех. Он закрыл глаза и схватился за грудь. За то, что осталось от груди. Джинелли подхватил его, не давая упасть.

– Уильям, ты в порядке?

Билли посмотрел в зеркало и увидел Джинелли, держащего в объятиях тощего циркового уродца в болтающейся одежде. Аритмия прошла, сменившись уже привычной злостью – той самой горькой, сгущенной злостью, направленной на старика… и на Хайди.

– Я в порядке, – сказал он. – Куда мы едем?

– В Бангор, – отозвался Джинелли.