Билли заказал в номер огромный обед. Аппетита не было никакого, но он съел все до крошки. После еды он рискнул принять сразу три таблетки фандеровского эмпирина, рассудив, что они лягут на сэндвич с индейкой, картофель фри и кусок яблочного пирога, напоминавшего по вкусу несвежий асфальт.

Таблетки подействовали убойно. Передатчик боли в раненой руке резко уменьшил мощность трансляции до каких-то пяти тысяч ватт, а потом Билли уснул, и его закружил лихорадочный вихрь сновидений. В одном из этих обрывочных снов танцевала Джина, полностью обнаженная, с золотыми серьгами-кольцами в ушах. Потом Билли полз по темной водопроводной трубе к круглому пятну света, которое постоянно маячило впереди, но почему-то не приближалось. Его кто-то преследовал. У него было жуткое ощущение, что это крыса. Оченьбольшая крыса. Потом он выбрался из трубы. Но если он думал, что это спасение, то сильно ошибся – он опять оказался в заморенном голодом Фэрвью. Трупы валялись вповалку на улицах. Ярд Стивенс лежал, раскинувшись, на газоне в городском парке, с парикмахерскими ножницами, всаженными глубоко ему в горло. Дочь Билли сидела на тротуаре, привалившись спиной к фонарному столбу. Худенькая, словно сложенная из прутиков, кое-как соединенных друг с другом, в фиолетовой с белым чирлидерской форме. Невозможно было понять, то ли она мертва, как все остальные, то ли находится в глубоком обмороке. Откуда-то сверху спустился стервятник и сел ей на плечо. Его когти сжались, голова метнулась вперед. Своим гнилым клювом он вырвал большой клок волос из головы Линды. Окровавленные кусочки кожи цеплялись за их кончики, как комочки земли липнут к корням растения, грубо выдернутого из земли. И Линда не была мертвой; Билли услышал ее стон, увидел, как рука слабо шевельнулась у нее на коленях. Нет! –закричал он во сне. У него в руке вдруг возникла рогатка, заряженная не стальным шариком от подшипника, а стеклянным пресс-папье, обычно лежавшим на столике в прихожей в их доме в Фэрвью. В стекле был какой-то изъян – может быть, трещинка в глубине, – похожий на иссиня-черную молнию. Линда, когда была маленькой, могла рассматривать эту молнию бесконечно. Билли выстрелил пресс-папье в птицу. Он промахнулся, и стервятник вдруг превратился в Тадуза Лемке. Откуда-то доносился тяжелый грохочущий стук – Билли подумал, что это, наверное, стучит его сердце в фатальном приступе аритмии. Я никогда не сниму проклятие, белый человек из города, сказал Лемке, и Билли вдруг оказался совсем в другом месте, но грохочущий стук продолжался.

Он тупо оглядел гостиничный номер, поначалу подумав, что это просто еще один сон.

– Уильям! – раздался крик из-за двери. – Ты тут? Открывай, или я вышибу дверь! Уильям! Уильям!

Он попытался сказать: «Сейчас», – но не смог выдавить из себя ни звука. Пересохшие губы как будто слиплись. Но он все равно испытал несказанное облегчение. Это был Джинелли.

– Уильям? Ты… Твою мать. – Последняя фраза прозвучала чуть тише, обычно люди так говорят сами с собой. За нею последовал глухой удар. Джинелли действительно принялся выбивать дверь плечом.

Билли встал, пошатнулся, на секунду все поплыло перед глазами. Ему все-таки удалось разлепить губы, и они разошлись с тихим хлопком, который он скорее почувствовал, чем услышал.

– Все нормально, – выдавил он. – Все в порядке, Ричард. Я здесь. Я проснулся.

Он прошел через комнату и открыл дверь.

– Боже, Уильям, я уж испугался, что ты…

Джинелли умолк и уставился на него. Его карие глаза расширились, и Билли подумал:Сейчас он убежит. Когда люди смотрят вот так, потом они сразу бегут без оглядки, как только пройдет первый шок.

Джинелли поцеловал большой палец на правой руке, перекрестился и сказал:

– Ты меня впустишь, Уильям?

Джинелли привез лекарство получше таблеток Фандера. Бутылку «Чиваса». Он вынул ее из портфеля из телячьей кожи и разлил виски по гостиничным пластиковым стаканчикам. Затем поднял свой стаканчик и чокнулся с Билли.

– Ну, за лучшие дни, – сказал он. – Как ты тут?

– Неплохо, – ответил Билли и залпом выпил свой виски. Когда взрыв огня у него в желудке унялся до приятного жара, он извинился и пошел в туалет. Не потому, что ему вдруг приспичило. Просто он не хотел, чтобы Джинелли увидел, как он плачет.

– Что он с тобой сделал? – спросил Джинелли. – Отравил тебе еду?

Билли расхохотался. Впервые за долгое время он от души рассмеялся. Он уселся на стул и хохотал, пока новые слезы не потекли по щекам.

– Я тебя обожаю, Ричард, – сказал он, немного придя в себя. – Все остальные, включая мою жену, считают, что я рехнулся. Когда мы с тобой виделись в последний раз, у меня было сорок фунтов лишнего веса, а теперь я могу пробоваться на роль Страшилы в ремейке «Волшебника страны Оз», и первое, что ты спросил, – отравил ли он мне еду.

Джинелли почти раздраженно повел рукой, отмахнувшись и от истеричного смеха Билли, и от комплимента. Билли подумал:У Айка и Майка, как водится, мысли сходятся. У Лемке и Джинелли – тоже. Когда дело касается мести и контрмести, у них нет чувства юмора.

– Так что? Отравил?

– В каком-то смысле, наверное, да.

– Сколько фунтов ты сбросил?

Билли быстро взглянул в огромное зеркало во всю стену. Он где-то читал – кажется, в каком-то романе Джона Макдональда, – что в современных мотелях Америки все номера буквально завешаны зеркалами, хотя в основном в этих мотелях останавливаются не в меру упитанные бизнесмены, которым совершенно неинтересно разглядывать себя в голом виде. Хотя состояние самого Билли было прямо противоположно какой бы то ни было упитанности, он поддерживал эти антизеркальные настроения. Скорее всего Ричарда напугало его лицо – нет, не только лицо, а вся голова. Размер его черепа остался прежним, в результате чего голова казалась нахлобученной на тоненький стебелек исчезающего тела, как чудовищно разросшаяся головка гигантского подсолнуха.

Я никогда не сниму проклятие, белый человек из города, прозвучал у него в голове голос Лемке.

– Сколько фунтов, Уильям? – повторил Джинелли. Его голос был спокойным и даже мягким, но глаза как-то странно блестели. Билли никогда раньше не видел такого блеска в глазах у людей, и ему стало не по себе.

– Когда все началось… когда я вышел из здания суда и старик ко мне прикоснулся… я весил двести пятьдесят фунтов. Сегодня утром я взвесился, и весы показали сто шестнадцать. Получается… сто тридцать четыре фунта?

– Иисус, Мария и Иосиф-плотник с Бруклин-Хайтс, – прошептал Джинелли и снова перекрестился. – Говоришь, он к тебе прикоснулся?

Сейчас он уйдет – на этом месте все уходят, подумал Билли, и у него даже мелькнула шальная мысль: надо соврать, просто соврать, придумать какую-то безумную историю о систематическом пищевом отравлении. Но время для лжи миновало. И если Джинелли уйдет, Билли пойдет вместе с ним и проводит его до машины. Он откроет перед ним дверь и поблагодарит за приезд. Потому что Джинелли выслушал его, когда он позвонил посреди ночи, выслушал и прислал этого странного доктора, а потом сам примчался к нему. Потому что глаза Джинелли поползли на лоб, когда Билли открыл ему дверь, но Джинелли все-таки не убежал.

И поэтому ты сейчас скажешь ему правду. Он говорил, что верит только в оружие и деньги, и наверняка так и есть. Но ты скажешь ему правду, потому что это единственный способ отблагодарить его по-настоящему.

Он к тебе прикоснулся? – спросил Джинелли буквально секунду назад, но испуганный и растерянный разум Билли воспринял эту секунду как целую вечность. И теперь Билли все-таки произнес те слова, которые было так трудно произнести:

– Он не просто ко мне прикоснулся, Ричард. Он меня проклял.

Он ждал, что этот бешеный блеск в глазах Джинелли сейчас угаснет. Ждал, что Джинелли посмотрит на часы, вскочит на ноги, схватит портфель.Надо же, как летит время! Я бы с радостью задержался, поговорил бы с тобой о проклятии, Уильям, но в «Братьях» меня дожидается телятина по-сицилийски, надо поторопиться, пока не остыло, и…

Блеск не угас, и Джинелли не поднялся с кресла. Он положил ногу на ногу, поправил стрелку на брюках, достал пачку «Кэмела» и закурил.

– Рассказывай все, – велел он.

Билли Халлек рассказал ему все. Когда он закончил, в пепельнице лежало четыре окурка «Кэмела». Джинелли смотрел на него не мигая, словно загипнотизированный. Молчание начинало затягиваться. Очень неловкое молчание. Билли хотелось его нарушить, но он не знал как. Кажется, он истратил все свои слова.

– Он сделал с тобой такое, – наконец проговорил Джинелли. – Такое… – Он махнул рукой в сторону Билли.

– Да. Я не надеюсь, что ты мне поверишь, но да.

– Я тебе верю, – почти рассеянно отозвался Джинелли.

– Да? Что случилось с тем парнем, который верит только в оружие и деньги?

Джинелли улыбнулся, затем рассмеялся.

– Я так сказал в прошлый раз, когда ты звонил?

– Ага.

Улыбка погасла.

– Ну, есть еще третье, во что я верю, Уильям. Я верю своим глазам. Поэтому я относительно богатый человек. И поэтому яеще жив. Большинство людей не верят своим глазам.

– Да?

– Ага. Если это не согласуется с тем, во что ониуже верят. Знаешь, что я видел в аптеке, куда обычно хожу? Буквально на прошлой неделе.

– Что?

– У них там стоит аппарат для измерения давления. Такие штуковины еще бывают в торговых центрах, но в аптеках проверка бесплатная. Суешь руку в рукав, нажимаешь кнопку. Рукав надувается. Ты сидишь, весь такой умиротворенный, думаешь безмятежные думы, потом рукав сам сдувается. Загораются красные циферки. Тут же рядом – табличка, чтобы понять, что они означают: низкое давление, нормальное или высокое. В общем, ты понимаешь, о чем я.

Билли кивнул.

– Ладно. В общем, я стою жду, когда мне дадут это желудочное лекарство, которое мать принимает от язвы. И тут входит толстый мужик, ковыляет вразвалку. Реально толстый, не меньше двухсот пятидесяти фунтов весом. Задница – как две собаки, дерущиеся под одеялом. Нос и щеки все в красных прожилках от беспробудного пьянства, из кармана торчит пачка «Мальборо». Он хватает мозольный пластырь, идет к кассе платить, и ему на глаза попадается этот самый аппарат для измерения давления. Он садится, машинка делает свое дело. Загораются циферки. Двести двадцать на сто тридцать. В медицине я понимаю чуть меньше, чем ни хрена, Уильям, но даже я знаю, что двести двадцать на сто тридцать – это уже очень нехорошо. Все равно что расхаживать, запихав себе в ухо ствол заряженного пистолета, верно я говорю?

– Да.

– И что делает этот придурок? Глядит на меня и говорит: «Все эти цифровые хреновины – такое дерьмо». Платит за свой пластырь и уходит. И какая у этой истории мораль, Уильям? Некоторые люди – и таких очень много – не верят своим глазам, особенно если увиденное помешает им жрать и пить, что захочется, думать, как хочется, и верить, во что хочется верить. Я, например, не верю в Бога. Но если я его увижу своими глазами, то сразу поверю. Я не буду кричать: «Боже правый, какие шикарные спецэффекты». Вот тебе определение идиота: идиот – это тот, кто не верит своим глазам. Можешь меня цитировать.

Билли задумчиво посмотрел на него, затем рассмеялся. Через пару секунд Джинелли тоже расхохотался.

– Ну, – сказал он, – когда ты смеешься, ты хотя бы похож на прежнего Уильяма. Но нам надо понять, что делать с этим старым хрычом.

– Я не знаю. – Билли опять рассмеялся, однако этот смех был недолгим. – Но что-то делать, наверное, надо. В конце концов, я его проклял…

– Да, ты говорил. Проклятие белого дядьки из города. Если учесть, сколько всего натворили все белые дядьки из всех городов за последние двести лет, получается страшная штука. – Джинелли помедлил, закуривая сигарету, и произнес будничным тоном, выпустив изо рта струю дыма: – Могу его завалить, если надо.

– Нет, это не… – начал Билли и резко умолк. Сперва он представил, как Джинелли подходит к Лемке, бьет его кулаком в глаз и тот валится с ног. И только потом до него дошло, что Джинелли имел в виду совершенно другое, нечто более фатальное. – Нет, не можешь, – закончил он.

Джинелли либо и вправду не понял, либо сделал вид, что не понял.

– Определенно могу. Я бы точно не стал поручать это дело кому-то другому. Я никому не доверяюнастолько. Но я вполне в состоянии справиться сам. Не хуже, чем в свои двадцать. Это не бизнес, но, поверь, это будет отличное развлечение.

– Нет, я не хочу, чтобы ты его убивал. Ни его, ни кого-то другого, – сказал Билли. – Вот я о чем.

– Почему нет? – спросил Джинелли все тем же рассудительным тоном, но в его темных глазах продолжали плясать сумасшедшие искры. – Боишься стать соучастником убийства? Это будет не убийство, а самозащита. Потому что он убиваеттебя, Билли. Еще неделя, и люди смогут спокойно читать объявления, перед которыми ты стоишь, и даже не попросят тебя отойти. Еще две недели, и ты не сможешь выйти на улицу в ветреный день, потому что иначе тебя просто сдует.

– Твой медицинский помощник считает, что до такого скорее всего не дойдет, потому что я умру раньше. От сердечной аритмии. Видимо, мое сердце тоже худеет вместе со всем остальным. – Он судорожно сглотнул. – Знаешь, я раньше об этом не думал. И лучше бы не думал вообще.

– Вот видишь? Он тебя убивает… впрочем, ладно. Не хочешь, чтобы я его грохнул, значит, не грохну. Может, оно и не надо. Не факт, что проклятие отменится.

Билли кивнул. Он тоже об этом думал.Сними проклятие, сказал он Лемке – очевидно, даже невежественные белые люди из города понимали, что для отмены проклятия нужно что-то предпринять. Если Лемке умрет, а проклятие останется, будет уже некому его снять.

– Проблема в том, – задумчиво проговорил Джинелли, – что если кого-то завалишь, назад уже не откатишь.

– Да.

Джинелли затушил сигарету и встал.

– Мне надо подумать, Уильям. Надо крепко подумать. А для этого необходимы спокойствие и безмятежность. О таких сложных вещах нельзя размышлять в расстроенных чувствах, а каждый раз, когда я смотрю на тебя, дружище, мне хочется оторвать хрен этому старику и засунуть его прямо в дырку, где раньше был его нос.

Билли поднялся и чуть не упал. Джинелли подхватил его, и Билли неловко обнял друга здоровой рукой. Наверное, впервые в жизни он обнимался со взрослым мужчиной.

– Спасибо за то, что приехал, – сказал он. – И за то, что поверил.

– Ты хороший мужик, – сказал Джинелли, отпуская его. – Ты сейчас крепко попал, но, может быть, мы тебя вытащим. Как бы там ни было, этого старика мы прижмем. Сейчас я пойду прогуляюсь на пару часов, Билли. Успокою мозги. Подумаю, что можно сделать. И надо будет еще позвонить в город.

– Зачем?

– Расскажу позже. Сначала мне надо подумать. Ты тут справишься сам?

– Ага.

– Давай-ка ложись. Ты совсем бледный.

– Хорошо. – Билли снова клонило в сон, он чувствовал себя совершенно разбитым.

– Та девчонка, которая тебя подстрелила, – сказал Джинелли, – она симпатичная?

– Очень.

– Даже так? – В глазах Джинелли снова вспыхнули бешеные огоньки, еще ярче прежнего. Билли это встревожило.

– Ага.

– Ложись, Билли. Тебе надо поспать. Я скоро вернусь. Можно, я возьму твой ключ?

– Да, конечно.

Джинелли ушел. Билли улегся в постель и аккуратно положил рядом перебинтованную руку, прекрасно осознавая, что если уснет, перевернется во сне и случайно на нее надавит, то сразу проснется от боли.

Может, он просто мне потакал, чтобы усыпить бдительность, подумал Билли. Может, прямо сейчас он звонит Хайди. И когда я проснусь, в изножье кровати будут сидеть люди с большими сачками для ловли бабочек. Они…

На этом мысль оборвалась. Он задремал и даже как-то умудрился не потревожить больную руку.

На этот раз ему не снились кошмары.

Когда он проснулся, в номере не было никаких людей с большими сачками. Только Джинелли, сидевший в кресле на другом конце комнаты. Он читал книгу под названием «Этот дикий экстаз» и пил пиво из банки. За окном было темно.

На телевизоре стояло ведерко со льдом, в котором охлаждались четыре банки пива. Билли облизнул губы.

– Можно мне баночку? – прохрипел он.

Джинелли оторвался от книги.

– О, Рип Ван Винкль восстал из мертвых! Конечно, можно. Сейчас я тебе открою.

Он принес Билли открытую банку, и тот залпом выпил почти половину. Приятное, холодное пиво. Он заранее высыпал в пепельницу весь эмпирин из пузырька (в номерах американских мотелей пепельниц меньше, чем зеркал, подумал он, но ненамного). Теперь он взял одну таблетку, закинул в рот и запил ее пивом.

– Как рука? – спросил Джинелли.

– Уже лучше.

С одной стороны, это была ложь, потому что рука жутко болела. А с другой стороны – чистая правда. Потому что Джинелли приехал к нему, и само присутствие друга снимало боль лучше всякого эмпирина или даже «Чиваса». В одиночестве боль ощущается острее, только и всего. Мысли сами собой перешли к Хайди, потому что сейчас рядом с ним должна была быть она, а не этот гангстер, но ее не было. Хайди осталась в Фэрвью, упрямо отмахиваясь от правды, потому что иначе ей пришлось бы признать и свою вину, а Хайди этого не хотелось. Билли вдруг ощутил глухую, саднящую неприязнь. Как там говорил Джинелли?Вот тебе определение идиота: идиот – это тот, кто не верит своим глазам. Он попытался прогнать нарастающую неприязнь – все-таки это его жена. Она делала то, что считала правильным и полезным для него, она хотела как лучше… разве нет? Неприязнь отступила, но недалеко.

– Что у тебя в пакете? – спросил Билли.

Пакет стоял на полу.

– Покупки, – сказал Джинелли. Он взглянул на книгу, которую читал, и швырнул ее в мусорное ведро. – Сосет почище «Электролюкса». Но я не нашел ни одной книжки Луиса Ламура.

– Какие покупки?

– На потом. Когда я пойду навестить твоих цыганских друзей.

– Не глупи, – резко произнес Билли. – Хочешь стать таким же, как я? Или превратиться в ходячую подставку для зонтов?

– Тише, тише, – примирительно сказал Джинелли, но его глаза вновь зажглись бешеным светом. Билли вдруг осознал, что его выступление в лагере у цыган не было спонтанным бредом; ондействительно проклял Тадуза Лемке. Это проклятие сидело сейчас перед ним в дешевом гостиничном дерматиновом кресле и потягивало легкий «Миллер» из банки. А потом – с изумлением и ужасом – он осознал еще кое-что. Возможно, Лемке и знает, как снять свое проклятие, но Билли совершенно не представлял, как снять проклятие белого человека из города. Джинелли нашел себе развлечение. Возможно, лучшее развлечение за много лет. Он был как профессиональный игрок, завершивший спортивную карьеру, но с радостью принимающий участие в благотворительных матчах. Можно попытаться его отговорить, но уже ясно, что толку не будет. Джинелли был его другом. Джинелли всегда относился к нему с уважением и называл его Уильямом, а не Биллом или Билли. Но в то же время он был очень крупным и очень опытным охотничьим псом, который только что сорвался с цепи.

– Не надо меня успокаивать, – пробурчал он. – Расскажи, что ты задумал.

– Никто не пострадает, – сказал Джинелли. – Держи это в мыслях, Уильям. Я знаю, что для тебя это важно. Мне кажется, ты пытаешься цепляться за какие-то принципы, которые в твоем случае больше не работают, но я уважаю твое решение, потому что ты – потерпевшая сторона. Никто не пострадает. Идет?

– Идет, – ответил Билли. Ему чуть полегчало… но не то чтобы очень.

– Если, конечно, ты не передумаешь, – сказал Джинелли.

– Не передумаю.

– Может быть, и передумаешь.

– Что в пакете?

– Бифштексы, – сказал Джинелли и вытащил из пакета один бифштекс в пищевой пленке c наклейкой гриль-бара «Сэмпсонс». – Выглядит аппетитно. Я прикупил четыре штуки.

– Зачем?

– Давай все по порядку, – сказал Джинелли. – Я пошел прогуляться по центру. Это, на хрен, не город, а какой-то фильм ужасов! По тротуару пройти невозможно. Все поголовно – в темных очках «Феррари» и с аллигаторами на грудях. Кажется, все в этом городе выпрямили себе зубы, а большинство еще сделали пластику носа.

– Да, я тоже заметил.

– Ты послушай, Уильям. Я видел парочку, парня и девку. Они шли по улице, и он запустил лапищу в задний карман ее шорт. То есть прямо на улице, на глазах у прохожих, он запустил руку в задний карман ее шорт и щупал ее за задницу. Если бы это была моя дочь, она не смогла бы сидеть на том месте, которое щупал ее дружок, недели полторы. В общем, я понял, что в этом месте мозги точно не успокоишь. Я нашел телефонную будку, сделал пару звонков. Да, чуть не забыл! Телефонная будка была прямо напротив аптеки, и я для тебя кое-что приобрел. – Он достал из кармана аптечный пузырек и бросил Билли, который поймал его здоровой рукой. Это были капсулы калия.

– Спасибо, Ричард, – сказал он, и его голос чуть дрогнул.

– Не за что. Давай-ка сразу прими одну штучку. Тебе сейчас только сердечного приступа и не хватает, вдобавок ко всем прочим радостям.

Билли принял одну капсулу, запив ее глотком пива. Его голова начинала тихонько гудеть.

– В общем, я поручил своим людям кое-что разузнать и пошел на причал, – продолжал Джинелли. – Посмотрел на кораблики. Уильям, там кораблей на двадцать… тридцать… сорок миллионов долларов! Яхты, шлюпы, какие-то, на хрен, фрегаты, насколько я мог судить. Я ни хрена не разбираюсь в морских судах, но мне нравится на них смотреть. Они… – Он умолк и задумчиво посмотрел на Билли. – Как думаешь, кто-то из этих ребят с аллигаторами на рубахах и в очочках «Феррари», случайно, не перевозит на этих красотках всякую наркоту?

– Ну, я читал в «Таймс», что прошлой зимой какой-то ловец лобстеров с одного из здешних островов нашел под городским причалом около двадцати тюков с товаром. Как оказалось, это была первоклассная марихуана.

– Да, я так и подумал. Прямо сразу почуял. Долбаные дилетанты. Лучше бы они просто катались на своих славных корабликах и не мешали бы делать дело тем людям, которые в нем понимают, вот я о чем. Иногда они путаются под ногами, и приходится принимать меры, и какой-нибудь ловец лобстеров потом находит в воде под причалом не тюки с травкой, а парочку трупов. А это, знаешь ли, нехорошо.

Билли отпил еще пива и поперхнулся.

– Ладно, это я так, о своем. В общем, я прогулялся, посмотрел на кораблики, успокоил мозги. И сразу придумал, что надо делать… по крайней мере с чего начать. Ну, и что будет дальше – в общих чертах. Я еще не проработал детали, но по ходу все прояснится. Я вернулся на главную улицу, сделал еще пару звонков – контрольных звонков. Ордера на твой арест нет, Уильям, но твоя жена и этот доктор с припорошенным носом получили какие-то бумаги. Погоди, я записал. – Он достал из нагрудного кармана листок. – «Судебное предписание о принудительном психическом освидетельствовании». Все правильно? Я ничего не напутал?

У Билли Халлека отвисла челюсть. Из горла вырвался сдавленный стон. На мгновение он просто опешил, а затем снова вспыхнула злость – его периодическая спутница. Онпредполагал, что такое может случиться, он предполагал, что Хьюстон это предложит, и даже предполагал, что Хайди согласится. Но одно дело – предполагать, и совсем другое – узнать наверняка, что твоя собственная жена пошла в суд, подтвердила под присягой, что ты сошел с ума, и получила судебное предписание о твоем принудительном психическом освидетельствовании.

– Трусливаясучка, – хрипло проговорил он, и мир утонул в алой вспышке боли. Билли сам не заметил, как сжал кулаки. Он застонал и посмотрел на повязку на левой руке, где расцветали красные цветы.

Я не верю, что ты мог подумать такое о Хайди, произнес внутренний голос.

Это потому, что мой мозг неспокоен, мысленно отозвался он, а потом мир на какое-то время сделался серым.

Это был не совсем обморок, и Билли быстро пришел в себя. Джинелли снял старую повязку и заново перебинтовал ему руку – хоть и несколько неуклюже, но со знанием дела.

– Мой человек говорит, – сказал он, – что тебе нечего опасаться, пока ты не вернешься в Коннектикут, Уильям.

– Да, верно. Но разве ты не понимаешь? Моя собственнаяжена.

– Да забей, Уильям. Сейчас это не важно. Если мы все разрулим с этим старым цыганом, ты начнешь набирать вес, и все их судебные предписания пойдут псу под хвост. Если у нас все получится, у тебя будет время решить, что делать с женой. Может, ее надо будет как следует выпороть, чтобы мозги встали на место. Или, может быть, ты ее бросишь. Если мы разберемся с цыганом, ты потом сам все решишь. Если захочешь, даже напишешь письмо в колонку полезных советов. А если у нас ничего не получится, ты умрешь. В любом случае все разрешится само собой. И совершенно нет смысла переживать из-за какой-то бумажки.

Билли сумел растянуть побелевшие губы в улыбке.

– Из тебя получился бы замечательный адвокат, Ричард. У тебя прямо дар расставлять все по местам.

– Да? Ты правда так думаешь?

– Правда.

– Спасибо, Уильям. Потом я позвонил Кирку Пеншли.

– Ты говорил с Кирком Пеншли?

– Ну да.

– Господи, Ричард!

– А что, ты думаешь, он не стал бы отвечать на звонок от мелкой шпаны вроде меня? – Джинелли умудрился произнести это обиженно и в то же время с веселой иронией. – Он ответил, поверь. Конечно, я сам оплатил разговор по кредитке – он бы точно не захотел, чтобы мое имя светилось в его телефонных счетах, это верно. Но я уже не один год веду дела с вашей фирмой, Уильям.

– Я не знал, – сказал Билли. – Я думал, тот раз был единственным.

– В тот раз все можно было проделать в открытую, и ты был вполне подходящей кандидатурой, – сказал Джинелли. – Пеншли и его крутые партнеры никогда не втянули бы тебя ни в какое сомнительное предприятие, Уильям. Ты тогда был новичком в их конюшне. С другой стороны, как я понимаю, они знали, что рано или поздно ты со мной встретишься, если останешься в фирме, и это первое дело станет хорошим поводом для знакомства. И оно таки стало – и для меня, и для тебя, уж поверь мне. А если бы что-то пошло не так – если бы что-то сорвалось или вырулило не туда, – тобой можно было бы и пожертвовать. Им бы это совсем не понравилось, но они рассудили бы так: лучше пожертвовать новичком, чем проверенным племенным жеребцом. Поверь мне, я знаю. Они все одинаковые и все предсказуемые.

– А какие еще дела ты вел с моей фирмой? – спросил Билли с искренним любопытством. Это было немного похоже на ситуацию, когда ты узнаешь, что жена тебе изменяла, уже после того, как развелся с ней совсем по другим причинам.

– Самые разные – и не совсем с твоей фирмой. Скажем так, они выступали посредниками в юридическом сопровождении сделок для меня и для моих друзей, и на том остановимся. В общем, я знаю Кирка достаточно хорошо, чтобы можно было ему позвонить и попросить об одном маленьком одолжении. И он сделал мне одолжение.

– Какое?

– Я его попросил связаться с теми ребятами из «Бартона» и сказать им, чтобы они на недельку притухли. Отвалили от тебя и от цыган. На самом деле меня больше волнуют цыгане. Мы сможем все провернуть, Уильям, но будет проще, если нам не придется гоняться за ними по всем городам и весям.

– Ты позвонил Кирку Пеншли и велел отвалить, – ошеломленно проговорил Билли.

– Нет, я позвонил Кирку Пеншли и попросил, чтобы он велел отвалить тем ребятам из «Бартона», – поправил его Джинелли. – И разумеется, не в таких выражениях. Я все же умею быть дипломатичным, когда это необходимо, Уильям. За кого ты меня принимаешь? Кажется, тысовершенно меня не ценишь.

– Очень даже ценю. И с каждой минутой все больше.

– Ну, спасибо. Спасибо, Уильям. Я очень тронут. – Джинелли закурил сигарету. – Как бы там ни было, твоя жена и ее дружок-доктор будут и дальше получать отчеты, но немного не те. Вроде бы правда, только по версии «Нэшнл инквайрер» и «Ридерз дайджест». Понимаешь, о чем я?

Билли рассмеялся:

– Ага, понимаю.

– Значит, у нас есть неделя. И недели должно хватить.

– Что ты собираешься делать?

– Все, что ты мне позволишь. Я хочу их напугать, Уильям. Хочу напугатьего. Так напугать, что ему надо будет вставить в свой кардиостимулятор аккумулятор от трактора. Я его буду пугать до тех пор, пока не случится одно из двух. Либо он сдастся и снимет проклятие, либо мы поймем, что его ничем не запугать, этого старика. В этом случае я снова спрошу, не передумал ли ты насчет насильственных мер. Но может, до этого и не дойдет.

– И как ты собрался его пугать?

Джинелли ткнул в магазинный пакет мыском ботинка «Балли» и рассказал, с чего думает начать. Билли пришел в ужас. Он спорил с Джинелли, как и предвидел; потом пытался его отговорить, как тоже предвидел; и хотя Джинелли ни разу не повысил голос, в его глазах продолжал плясать вихрь тех же бешеных искр, и Билли хорошо понимал, что его ничем не убедить. Проще докричаться до луны.

Когда острая боль в руке более-менее унялась, его опять начало клонить в сон.

– Когда ты поедешь? – спросил он, сдаваясь.

Джинелли взглянул на часы:

– Сейчас десять минут одиннадцатого. Дам им еще часов пять. Я слышал, они тут неплохо рубят капусту. Вовсю гадают на картах. И собаки… питбули. Господь Всемогущий. Те собаки, которых ты видел, это же были не питбули, да?

– Не питбули, – сонно проговорил Билли. – Те, которых я видел, были больше похожи на гончих.

– Питбули похожи на помесь терьера с бульдогом. Стоят хренову кучу денег. Если хочешь посмотреть на драку питбулей, у тебя даже ставку не примут, пока ты не внесешь залог за одного погибшего пса. Грязный бизнес, кровавый. Я смотрю, в этом городе все по первому классу, да, Уильям? Очочки «Феррари», наркокораблики, собачьи бои. О! Еще карты Таро и «И-цзин».

– Ты там осторожней, – сказал ему Билли.

– Обязательно, – ответил Джинелли. – Не волнуйся.

Вскоре Билли уснул. Когда он проснулся без десяти четыре, Джинелли уже ушел. Его накрыла уверенность, что Джинелли мертв. Но Джинелли вернулся без четверти шесть, настолько живой, что казалось, будто ему мало места в тесном гостиничном номере. Его одежда, лицо и руки были забрызганы грязью, от которой резко пахло морской солью. Он улыбался. В глазах плясали все те же безумные искры.

– Уильям, – сказал он, – сейчас мы быстренько соберем твои вещи и увезем тебя из Бар-Харбора. Типа в убежище по программе защиты свидетелей.

Встревожившись, Билли спросил:

– Что ты сделал?

– Спокойно, все хорошо. Я сделал именно то, что собирался, – ни больше ни меньше. Но если разворошишь палкой осиное гнездо, потом лучше по-быстрому сделать ноги. Правильно, Уильям?

– Да, но…

– У нас мало времени. Давай разговаривать за сборами.

– Куда мы едем? – почти завыл Билли.

– Недалеко. Расскажу по дороге. Все, начинай собираться. И наверное, для начала смени рубашку. Ты хороший мужик, Уильям, но от тебя уже малость попахивает.

Билли хотел отнести ключ портье, но Джинелли тронул его за плечо и мягко отобрал ключ.

– Оставлю его на тумбочке у тебя в номере. Ты же расплачивался кредиткой?

– Да, но…

– Значит, мы съедем по-тихому. Никому хуже не будет, а к нам – меньше внимания. Верно?

Женщина, пробегавшая мимо трусцой, мельком взглянула на них, снова уставилась на дорогу… потом обернулась, вытаращив глаза. Джинелли это увидел, но Билли, к счастью, ничего не заметил.

– Я даже оставлю десятку горничной, – сказал Джинелли. – Поедем на твоей машине. Я сяду за руль.

– А где твоя машина?

Он знал, что Джинелли взял машину в прокате, и теперь запоздало сообразил, что не слышал шума мотора перед тем, как появился Джинелли. Все происходило так быстро, что разум Билли просто не успевал отслеживать детали.

– Все под контролем. Я оставил ее на проселке в трех милях от города и прошелся пешком. Снял крышку трамблера и оставил записку на ветровом стекле, мол, машина сломалась, вернусь через пару часов. На случай, если появятся любопытные. Хотя вряд ли. Там прямо посреди дороги растет трава.

Мимо проехала машина. Водитель увидел Билли Халлека и сбросил скорость. Джинелли заметил, как он обернулся, рискуя вывихнуть шею.

– Пойдем, Билли. Люди на тебя смотрят. В следующий раз это могут бытьне те люди.

Уже через час Билли сидел перед телевизором в другом гостиничном номере – вернее, в гостиной захудалого «люкса» мотеля «Голубая луна» в Нортист-Харборе. Они не отъехали от Бар-Харбора и пятнадцати миль, но вроде бы это вполне устраивало Джинелли. На телеэкране дятел Вуди Вудпекер пытался продать страховку говорящему медведю.

– Ладно, – сказал Джинелли. – Ты пока отдыхай, Уильям. Меня не будет весь день.

– Ты возвращаешьсяк ним?

– Кто же попрется обратно к осиному гнезду, пока осы еще летают? Только не я, дружище. Нет, сегодня я поиграю в машинки. А вечером приступлю ко второму этапу. Может быть, я к тебе загляну, если будет свободная минутка, но особо не жди.

В следующий раз Билли увиделся с Ричардом Джинелли только в девять утра, когда тот приехал на синем «шевроле-нова», явно не из проката от «Герца» или «Ависа». Краска на корпусе потускнела и пошла пятнами, стекло с пассажирской стороны треснуло, на багажнике красовалась большая вмятина. Однако кузов сзади был приподнят, а посреди капота торчал компрессор турбонаддува.

На этот раз Билли считал Джинелли мертвым почти шесть часов и, когда тот все-таки появился, поприветствовал его с дрожью в голосе, стараясь не разрыдаться от облегчения. Кажется, вместе с весом Билли Халлек терял и контроль над своими эмоциями… и сегодня утром, когда взошло солнце, его сердце впервые забилось в неустойчивом бешеном ритме. Он задыхался, стучал себя в грудь здоровой рукой. Нормальное сердцебиение все-таки восстановилось, но это был он: первый приступ аритмии.

– Я думал, тебя уже нет в живых, – сказал он Джинелли, когда тот вошел в номер.

– Ты так говоришь каждый раз, и каждый раз я возвращаюсь живой и здоровый. Ты за меня не волнуйся, Уильям. Я могу за себя постоять, я уже большой мальчик. Если бы я недооценивал этого старого хрена, это было бы одно дело. Но я-то как раз отдаю ему должное. Он умен и опасен.

– Ты о чем?

– Ни о чем. Я потом объясню.

– Сейчас!

– Нет…

– Почему нет?

– По двум причинам, – терпеливо проговорил Джинелли. – Во-первых, ты можешь дать задний ход и попросить, чтобы я все прекратил. Во-вторых, я уже лет двенадцать так не уставал. Я сейчас пойду в спальню и задрыхну на восемь часов. Потом проснусь, съем три фунта любой еды, какую ухвачу первой. А затем пойду в ночь и займусь делом.

Джинелли и вправду выглядел уставшим, почти изможденным.За исключением его глаз, подумал Билли. Его глаза по-прежнему сверкали бешеным искрящимся вихрем, как огоньки на карнавальной вертушке.

– А если я попрошу, чтобы ты прекратил? – тихо спросил Билли. – Ты прекратишь, Ричард?

Ричард задумчиво посмотрел на него и дал именно тот ответ, в котором Билли не сомневался с тех самых пор, когда впервые увидел эти безумные искры в его глазах.

– Теперь уже нет, – спокойно сказал Джинелли. – Ты болен, Уильям. Болен насквозь. Ты уже сам не знаешь, что для тебя лучше.

Иными словами, ты тоже меня принудительно освидетельствовал. Билли открыл рот, чтобы высказать это вслух, но секунду подумал и не стал ничего говорить. Потому что Джинелли ничего не имел в виду; просто он сказал то, что звучало разумно.

– И еще потому, что теперь это личное, да? – спросил Билли.

– Да, – ответил Джинелли. – Теперь это личное.

Он ушел в спальню, снял штаны и рубашку и улегся прямо поверх покрывала. Минут через пять он уже крепко спал.

Билли налил себе стакан воды, принял эмпирин и допил воду, стоя в дверях спальни и глядя на спящего Джинелли. Потом его взгляд переместился на штаны, небрежно брошенные на стул. Джинелли приехал в щегольских летних брюках, но за последние пару дней сменил их на джинсы. В каком-то из карманов наверняка лежали ключи от «новы», стоявшей на улице. Билли мог бы взять их и уехать… только он никогда так не сделает. И даже не потому, что тем самым подпишет себе смертный приговор. Ему важно было узнать, как и чем все закончится.

В полдень, когда Джинелли все еще крепко спал в другой комнате, у Билли снова случился приступ аритмии. Потом Билли сам задремал, и ему приснился сон. Короткий и будничный сон, но он почему-то наполнил его ощущением ужаса и нехорошего злорадства. В этом сне они с Хайди сидели на кухне в их доме в Фэрвью. На столе между ними стоял пирог. Хайди отрезала большой кусок и дала его Билли. Это был яблочный пирог. «Чтобы ты быстрее поправлялся», – сказала она. «Я не хочу поправляться, – ответил он. – Я решил, что мне нравится быть худым. Ешь сама». Он передал ей кусок пирога, вытянув руку не толще голой кости. Хайди взяла тарелку. Он смотрел, как она ест, и с каждым съеденным ею кусочком ощущение ужаса и злорадства становилось все явственнее.

Его разбудил еще один приступ аритмии, на этот раз легкий. Пару минут он посидел, хватая ртом воздух и дожидаясь, когда восстановится нормальное сердцебиение. У него было странное чувство, что это не сон, а скорее какое-то пророческое видение. Впрочем, яркие сны часто сопровождаются таким ощущением, а потом сон забывается и ощущение проходит. Так и случилось с Билли Халлеком, хотя несколько позже у него появилась причина вспомнить об этом сне.

Джинелли проснулся в шесть вечера, принял душ, надел джинсы и темную водолазку.

– Окей, – сказал он. – Завтра утром увидимся, Уильям. И тогда будем знать.

Билли снова спросил, что Джинелли собирается делать и что уже сделал, и Джинелли снова не стал отвечать.

– Завтра, – сказал он. – Все завтра. А я пока передам ей от тебя привет.

– Кому «ей»?

Джинелли улыбнулся:

– Красотке Джине. Шлюхе, которая прострелила тебе руку.

– Не трогай ее, – сказал Билли. Стоило только подумать о ее черных глазах, и он просто не смог сказать ничего иного, несмотря на все, что она ему сделала.

– Никто не пострадает, – повторил Джинелли и сразу ушел.

Билли услышал, как взревел мотор «новы» – этот рев прекратится не раньше, чем машина разгонится до шестидесяти пяти миль в час, – и Джинелли поехал прочь. Он подумал, что «Никто не пострадает» не очень похоже на обещание не трогать девушку. Совсем не похоже.

На этот раз Джинелли вернулся в полдень. У него на лбу красовался глубокий порез, а правый рукав водолазки был разорван.

– Ты похудел еще больше, – сказал он Билли. – Ты хоть что-нибудь ешь?

– Я пытаюсь, – ответил Билли, – но волнение никак не способствует аппетиту. А ты, я смотрю, пролил кровь.

– Самую малость. Со мной все в порядке.

– Ты собираешься мне рассказать, какого черта ты делал все эти дни?

– Да. Я все тебе расскажу сразу, как только выйду из душа и обработаю раны. Ты с ним встречаешься сегодня вечером, Билли. Это самое главное. Так что морально готовься.

Страх и волнение вонзились в живот Билли, как осколок стекла.

– С ним? С Лемке?

– Ага, – кивнул Джинелли. – Все, Уильям, я в душ. Наверное, я все-таки не так молод, как мне казалось, – я что-то запарился от таких приключений. – Он обернулся через плечо. – И закажи кофе. Побольше кофе. Скажи, пусть оставят его снаружи, а чек сунут под дверь.

Билли смотрел ему вслед, открыв рот. Когда из ванной послышался шум воды, он закрыл рот и пошел к телефону заказывать кофе.