Он помедлил за прицепом с женщиной и единорогом – узкая тень среди других вечерних теней, разве что более плотная и стабильная по сравнению с тенями, плясавшими в отблесках костра. Он стоял, вслушиваясь в тихий гул разговоров, периодические всплески смеха, треск поленьев в костре.

Я туда не пойду, упорствовал его разум. Это упорство складывалось из страха, невнятного стыда и нежелания нарушать рамки приличий – ему уже не хотелось вторгаться в концентрические круги их костра, в их разговоры, в их личное пространство, как тогда, в зале суда, не хотелось предстать перед судьей Бойнтоном со свалившимися штанами. В конце концов, он виноват перед ними. Он…

И тут он представил себе лицо Линды; услышал, как она плачет и просит его вернуться домой.

Да, он виноват. Но не он один.

Внутри опять закипала злость. Он попытался ее подавить, спрессовать, превратить во что-то более благотворное – простой строгости будет достаточно, подумал он. Он прошел между прицепом и припаркованным рядом микроавтобусом – его туфли от «Гуччи» шуршали по сухой траве – и направился прямо к центру их лагеря.

Там действительно были концентрические круги: внешний круг из машин, внутренний – из людей, сидевших у костра, что горел в неглубокой яме, обложенной камнями. Рядом с костром стояла воткнутая в землю срубленная ветка высотой в человеческий рост. Желтый листок бумаги – видимо, разрешение на использование открытого огня – был насажен на ее кончик.

Молодые парни и девушки сидели прямо на траве или на надувных матрасах. Люди постарше – на складных стульях. Билли увидел старуху в шезлонге, обложенную подушками и укрытую пледом. Она курила самокрутку и вклеивала зеленые скидочные марки в накопительную книжку.

Три собаки на дальней от Билли стороне костра принялись равнодушно полаивать. Один из молодых парней резко обернулся и откинул полу жилета, под которым обнаружился револьвер в наплечной кобуре.

–Enkelt! –воскликнул сидевший рядом пожилой цыган и схватил парня за руку.

– Bodde har?

– Just det… han och Тадуз!

Парень посмотрел на Билли Халлека, стоявшего перед костром. В своей мешковатой спортивной куртке и городских туфлях он выглядел совершенно не к месту. В глазах молодого цыгана не было страха, но в них промелькнуло что-то похожее на изумление и – Билли готов был поклясться – сочувствие. Потом он быстро ушел, задержавшись лишь на мгновение, чтобы пнуть одну из собак и рявкнуть:

– Enkelt!

Пес обиженно тявкнул, и все три собаки затихли.

Пошел за стариком, подумал Билли.

Он огляделся. Все разговоры затихли. Цыгане смотрели на Билли своими черными цыганскими глазами, и никто не произнес ни единого слова. Именно так себя чувствует человек, когда с него сваливаются штаны прямо в зале суда, подумал он, но нет, все было не так. Теперь, когда он действительно вышел к ним, в нем уже не было никаких сложных эмоций. Страх остался, злость тоже осталась, но они затаились где-то в глубине и притихли.

И еще кое-что интересное. Они совершенно не удивились твоему появлению…

…и не удивились твоей худобе.

Значит, все это правда; чистая правда. Нет никакой психогенной анорексии; никакой редкой формы рака. Билли подумал, что эти темные глаза убедили бы даже Майкла Хьюстона. Цыгане знали, что с ним произошло. Они знали, почему это произошло. И знали, чем все закончится.

Они смотрели друг на друга, цыгане и отощавший человек из Фэрвью, штат Коннектикут. И вдруг, безо всякой причины, Билли растянул губы в улыбке.

Старуха с зелеными марками застонала и сложила пальцы в охранный знак против дурного глаза.

Послышались приближающиеся шаги и голос молодой женщины, говорившей быстро и яростно:

– Vad sa han! Och plotsligt brast han dybbuk, Papa! Alskling, grat inte! Snalla dybbuk! Ta mig Mamma!

Тадуз Лемке, босой и одетый в ночную рубашку длиной до костлявых колен, вышел в круг света от костра. Рядом с ним, в тонкой хлопчатобумажной ночной рубашке, соблазнительно облегавшей бедра при каждом шаге, встала Джина Лемке.

– Ta mig Mamma! Ta mig… – Она увидела Билли, стоящего в центре круга в мешковатой спортивной куртке и несуразных штанах, обвисавших на заднице. Джина вскинула руку, указав на него пальцем, и обернулась к старику, причем так яростно, словно хотела на него наброситься. Остальные цыгане наблюдали за происходящим в невозмутимом молчании. В костре затрещало полено. Искры взметнулись вверх крошечным вихрем.

– Ta mig Mamma! Va dybbuk! Ta mig inte till mormor! Ordo! Vu’derlak!

– Sa hon lagt, Джина, – ответил старик. Его лицо и голос были спокойными и безмятежными. Он поднял скрюченную руку и погладил Джину по волосам, ниспадавшим до талии гладкой черной волной. Пока что Тадуз Лемке ни разу не взглянул на Билли. – Vi ska stanna.

Она на мгновение сникла и, несмотря на все соблазнительные изгибы под тонкой ночной рубашкой, вдруг показалась Билли очень юной. Потом она вновь обернулась к нему, и ее лицо вспыхнуло яростью. Словно кто-то плеснул бензина в догорающий костер.

–Не знаешь нашего языка, мистер? – крикнула она. – Я говорю моему старому папе, что ты убил мою старую маму! Я говорю, что ты демон и что тебя надо убить!

Старик положил руку ей на плечо. Она стряхнула его руку и бросилась к Билли, чуть не наступив в костер босой ногой. Волосы развевались у нее за спиной.

–Джина, verkligen glad! –встревоженно выкрикнул кто-то, но все остальные молчали. Старик безмятежно смотрел, как Джина приближается к Билли; так снисходительные родители смотрят на своего расшалившегося малыша.

Она плюнула ему в лицо – слюны было так много, словно она специально копила ее во рту. Билли чувствовал вкус этой теплой белой слюны у себя на губах. На вкус словно слезы. Джина смотрела на него в упор своими огромными черными глазами, и, несмотря на все, что с ним произошло, несмотря на то, что он потерял почти всего себя, Билли вдруг понял, что по-прежнему хочет ее. И она тоже это поняла – темнота в ее глазах налилась презрением.

– Если это вернет ее к жизни, можешь утопить меня в плевках, – сказал он. Его голос звучал на удивление твердо и четко. – Но я неdybbuk. Не dybbuk, не демон и не чудовище. То, что ты видишь… – Он поднял руки, раскинув их в стороны. Свет костра на мгновение просветил его куртку насквозь, придав ему сходство с очень бледной, страдающей недоеданием летучей мышью. Он медленно опустил руки. – Это и есть я.

В ее взгляде мелькнула неуверенность, даже страх. Хотя ее слюна все еще стекала по его лицу, в ее глазах больше не было презрения. И на том спасибо, устало подумал Билли.

– Джина! – Это был Самуэль Лемке, жонглер. Он подбежал к старику, на ходу застегивая ремень на джинсах. Он был в футболке с портретом Брюса Спрингстина. –Enkelt men tillrackligt!

– Ты скотина и убийца, – сказала она Билли, развернулась и пошла прочь. Брат попытался ее приобнять, но она оттолкнула его руку и скрылась в темноте. Старик проводил ее взглядом, потом наконец обернулся к Билли Халлеку.

Сначала взгляд Билли уперся в гноящуюся дыру посреди лица Лемке, затем он уставился прямо в глаза старика. Глаза столетий, так он думал? Но в них было что-то еще, что-то большее… и в то же время чего-то в них недоставало. В этих глазах Билли увидел пустоту; именно в ней заключалась их фундаментальная сущность. В пустоте, а не в знании, мерцавшем на поверхности, как лунный свет на черной воде. В пустоте, глубокой и всеобъемлющей, как пространства между галактиками.

Лемке поманил Билли пальцем. Медленно, словно во сне, Билли обошел костер и встал перед стариком в темно-серой ночной рубахе.

– Ты знаешь романи? – спросил Лемке, когда Билли подошел к нему вплотную. Он говорил почти шепотом, но его голос разнесся по всему лагерю, где все застыло в безмолвии, и только поленья трещали в костре.

Билли покачал головой.

– На романи мы называем таких, как ты,skummade igenom, что означает «белый человек из города».

Он ухмыльнулся, показав гнилые, потемневшие от табака зубы. Темная дыра на месте носа растянулась и сморщилась.

– Но также это означает «невежественный подонок». – Его глаза отпустили взгляд Билли; Лемке как будто утратил к нему интерес. – Уходи, белый человек из города. У тебя нет с нами никаких дел, у нас нет никаких дел с тобой. Если и было какое-то дело, оно уже сделано. Возвращайся в свой город.

Он отвернулся и пошел прочь.

На миг Билли застыл, открыв рот, смутно осознавая, что старик его загипнотизировал – так же легко, как какой-нибудь фермер усыпляет курицу, завернув ее голову ей под крыло.

И это ВСЕ?! – раздался крик у него в голове. Вся эта гонка, все эти поиски, все расспросы, дурные сны, дни и ночи… и что, теперь ВСЕ?! Ты так и будешь стоять как дурак и не скажешь ни слова? Допустишь, чтобы он обозвал тебя невежественным подонком и ушел спать?

– Нет, этоне все, – сказал Билли громким и резким голосом.

Кто-то хрипло и удивленно вздохнул. Самуэль Лемке, который вел старика под руку к одному из фургонов, испуганно обернулся. Потом обернулся и сам Лемке. В его взгляде читалось усталое раздражение, но на мгновение Билли показалось, что когда отсвет костра лег на лицо старика, на нем промелькнуло искреннее изумление.

Молодой цыган с револьвером запустил руку под жилет.

– Она очень красивая, – сказал Билли. – Джина.

– Заткнись, белый человек из города, – сказал Самуэль Лемке. – Не погань имя моей сестры своим грязным ртом.

Билли не обратил на него внимания. Он смотрел на Лемке.

– Она твоя внучка? Правнучка?

Старик пристально смотрел на него, словно решая, есть ли тут что-то достойное внимания или нет – некий осмысленный звук или просто шум ветра в листве. Потом вновь отвернулся и собрался уходить.

– Задержись на минутку. Я напишу тебе адрес моей дочери, – окликнул его Билли, чуть повысив голос. Ему не надо было кричать, чтобы придать своему голосу властную уверенность, отработанную на многих судебных процессах. – Она не такая красивая, как твоя Джина, но мы считаем ее настоящей красавицей. Может быть, они спишутся друг с другом, обсудят вопросы несправедливости. Как думаешь, Лемке, смогут они обсудить эти вопросы, когда я буду мертв, как мертва твоя дочь? Кто в конце концов определит, в чем действительно заключается несправедливость? Наши дети? Внуки? Одну минутку, я запишу адрес. Это быстро; я запишу его на обороте твоей фотографии. И если они не сумеют разобраться в этом бардаке, может, когда-нибудь они встретятся и пристрелят друг друга, а потом ужеих дети попробуют разобраться. Как считаешь, старик… есть в этом смысл? Или из дерьма уже не выплыть?

Самуэль положил руку на плечо Лемке. Старик стряхнул его руку и медленно пошел обратно к Билли. Теперь глаза Лемке блестели от слез ярости. Его узловатые руки то сжимались в кулаки, то опять разжимались. Остальные цыгане, испуганные и притихшие, наблюдали за ним.

– Ты задавил мою дочь на дороге, белый человек, – сказал он. – Ты задавил мою дочь на дороге, а теперь тебе хватило… хватилоborjade rulla,чтобы заявиться сюда и говорить своим ртом в мои уши. Эй, я знаю, кто и что сделал. И я принял меры. Обычно мы собираемся и уезжаем, молча и тихо. Да, обычно так и бывает. Но иногда мы добиваемся правосудия. – Старик поднял скрюченную руку перед лицом Билли и резко сжал ее в кулак. Из кулака потекла кровь. Среди цыган пробежал гул – не изумления или испуга, а одобрения. – Цыганского правосудия, skummade igenom. Двое других уже получили свое. Судья выбросился из окна два дня назад. Он… – Тадуз Лемке щелкнул пальцами и дунул на кончик большого пальца, как на одуванчик.

– Это вернуло к жизни твою дочь, мистер Лемке? Она вернулась к тебе, когда Кэри Россингтон разбился о землю в Миннесоте?

Лемке скривил губы.

– Мне не нужно ее возвращать. Правосудие нужно не для того, чтобы возвращать мертвых, белый человек. Правосудие важно само по себе. Уходи подобру-поздорову, пока я тебе не добавил еще. Я знаю, чем ты там занимался со своей женщиной. Думаешь, у меня нет прозрения? У меня есть прозрение. Спроси у любого из наших. У меня есть дар прозрения уже сто лет.

Среди цыган у костра вновь пробежал гул одобрения.

– Мне плевать, сколько лет у тебя этот дар, – сказал Билли. Он нарочито неторопливо протянул руки и схватил старика за плечи. Кто-то издал гневный возглас. Самуэль Лемке рванулся вперед. Тадуз Лемке повернул голову и что-то рявкнул на романи. Молодой человек неуверенно замер на месте. Та же растерянность читалась на лицах многих цыган, но Билли этого не видел; он видел только Лемке. Он придвинулся ближе к нему, едва не коснувшись кончиком носа губчатого гнойного ужаса на месте носа Лемке. – В жопу твое правосудие. В правосудии ты понимаешь не больше, чем я – в реактивных турбинах. Сними проклятие.

Лемке смотрел на него в упор – и из глаз старика на Билли глядела все та же ужасная пустота.

– Убери руки, или я сделаю еще хуже, – спокойно проговорил Лемке. – Настолько хуже, что ты сочтешь первый раз благословением.

Губы Билли растянулись в улыбке – жуткой костистой улыбке, похожей на тонкий серпик луны, опрокинутый на спину.

– Ну, давай, – сказал он. – Попытайся. Но знаешь, я думаю, ничего у тебя не выйдет.

Старик молча смотрел на него.

– Потому что я тоже помог твоему проклятию, – продолжал Билли. – Тут они были правы… Это партнерство, да? Проклятого и проклявшего. Мы сотворили это проклятие вместе с тобой. Я, Хопли и Россингтон. Но я выхожу из игры, старик. Моя жена мне дрочила в нашей большой дорогущей машине – да, это правда. И твоя дочь выскочила на дорогу в неположенном месте, между двумя припаркованными машинами – это тоже правда. Если бы она дошла до пешеходного перехода, то была бы жива. Обе стороны виноваты, но она умерла, а моя жизнь уже никогда не будет прежней. Одно уравновешивает другое. Может быть, это не лучшее равновесие в истории мира, но все равно мы в расчете. Как говорят в Лас-Вегасе, все при своих. Мы в расчете, старик. И пусть все закончится здесь и сейчас.

Когда Билли начал улыбаться, в глазах Лемке мелькнул странный, почти потусторонний страх, но теперь он сменился упрямой, непоколебимой яростью.

– Я никогда не сниму проклятие, белый человек из города, – сказал Тадуз Лемке. – Я умру с ним на губах.

Билли медленно наклонился к Лемке, пока не коснулся лбом его лба и не почувствовал запах, исходивший от старика: паутина, табак и смутная нотка мочи.

– Тогда сделай хуже. Давай. Сделай так – как ты там говорил? – чтобы я счел первый раз благословением.

Еще мгновение Лемке смотрел на него, и Билли чувствовал, что теперь уже он, старик, заворожен его взглядом. Затем Лемке резко повернул голову к Самуэлю:

– Enkelt av lakan och kanske alskade! Just det!

Самуэль Лемке и молодой человек с револьвером, спрятанным под жилетом, оттащили Билли от Тадуза Лемке. Впалая грудь старика ходила ходуном; его жидкие волосы растрепались.

Он не привык, чтобы его хватали за плечи, – не привык, чтобы с ним говорили в гневе.

– Мы в расчете, – сказал Билли, когда его потащили прочь. – Слышишь меня?

Лицо Лемке исказилось. Внезапно он сделался на триста лет старше, превратился в кошмарного живого мертвеца.

– Нет никакого расчета! – крикнул он, потрясая кулаком. –Нет и не будет! Ты умрешь тощим, человек из города! Умрешь вот так!– Он резко свел руки, сжатые в кулаки, и Билли почувствовал острую боль в боках, словно эти кулаки сжимали его самого. Ему вдруг стало нечем дышать, ощущение было такое, словно все внутренности расплющились в лепешку. – Ты умрешь тощим!

– Мы в расчете, – повторил Билли, стараясь не задохнуться.

– Нет никакого расчета!– крикнул старик. От ярости его лицо покрылось тонкими красными прожилками, как сетью трещин. – Уберите его отсюда!

Билли потащили прочь из круга. Тадуз Лемке наблюдал, уперев руки в бока, его лицо было каменной маской.

– Пока меня не увели, знай, старик, что мое собственное проклятие падет на твою семью, – крикнул Билли, и, несмотря на тупую боль в боках, его голос был звучным, спокойным, почти веселым. – Проклятие белого человека из города.

Ему показалось, что глаза Лемке чуть расширились. Краем глаза Билли заметил, что старуха со скидочными марками вновь сотворила охранный жест в его сторону.

Двое молодых цыган, тащивших Билли прочь от старика, на мгновение застыли; Самуэль Лемке издал короткий, растерянный смешок. Должно быть, его насмешила мысль, что белый преуспевающий юрист из Фэрвью, штат Коннектикут, проклинает, наверное, самого старого цыгана Америки. Еще пару месяцев назад Билли и сам бы посмеялся.

Однако Тадуз Лемке не смеялся.

– Думаешь, у таких, как я, нет силы наложить проклятие? – Билли поднял перед собой руки – тонкие, словно веточки, руки – и медленно растопырил пальцы. Сейчас он был похож на конферансье, призывавшего зрителей прекратить аплодисменты. – У нас есть сила. Проклинать мы умеем, стоит только начать. Не вынуждай меня, старик.

За спиной старого цыгана как будто взметнулся вихрь – мелькнула белая ночная рубашка и черные волосы.

– Джина! – крикнул Самуэль Лемке.

Билли увидел, как она вышла на свет. Увидел, как она подняла рогатку, оттянула резинку и отпустила ее – одним стремительным плавным жестом, как художник, рисующий линию на белом листе. Ему показалось, он видел текучий, прочерченный в воздухе блеск, когда стальной шарик пролетел через круг, но это почти наверняка была игра воображения.

Боль обожгла левую руку, вонзилась гладким стеклянным копьем. И прошла почти сразу. Билли услышал, как стальной шарик отскочил от стальной боковины фургона, и в ту же секунду сообразил, что видит искаженное яростью лицо Джины не через растопыренные пальцы, а сквозь ладонь, в которой теперь появилась аккуратная круглая дырка.

Она прострелила мне руку шариком из рогатки, подумал он. Господи боже, она прострелила мне руку насквозь!Из раны потекла кровь – черная, будто деготь, в свете костра – и намочила рукав его куртки.

–Enkelt! – пронзительно выкрикнула Джина. – Убирайся отсюда, eyelak! Убирайся, убийца!

Она швырнула рогатку на землю. Та упала возле костра – раздвоенная, как вилочковая кость, с резиновым кожетком размером с повязку на глаз. Джина с криком умчалась прочь.

Никто не шелохнулся. Цыгане, сидевшие вокруг костра, два молодых человека, старик и сам Билли – все застыли живой картиной. Хлопнула дверь, крики девушки сделались тише. Боли по-прежнему не было.

Внезапно, даже не осознавая, что именно собирается сделать, Билли протянул окровавленную руку к Лемке. Старик отшатнулся и сложил пальцы в охранный знак против дурного глаза. Билли сжал руку в кулак, как делал сам Лемке; из кулака потекла кровь, как было у Лемке.

– Проклятие белого человека лежит на тебе, мистер Лемке. Об этом не пишут в книгах, но я говорю: это правда. Иты мне веришь.

Старик что-то выкрикнул на романи. Билли так резко рванули назад, что у него что-то хрустнуло в шее. Его ноги оторвались от земли.

Меня бросят в костер. Господи боже, меня зажарят живьем…

Но его потащили обратно тем же путем, каким он сюда пришел, через круг возле костра (цыгане повскакивали со стульев и шарахались от него, как от чумы), между двумя машинами с жилыми прицепами. Из одного из прицепов доносились звуки работающего телевизора – какая-то юмористическая передача с закадровым смехом.

Парень в жилетке что-то пробормотал, Билли швырнули, как куль с зерном (очень легкий куль с зерном), и он полетел. А потом с глухим стуком упал на траву за пределами круга машин. Было больно, гораздо больнее, чем от раны в ладони; у него не осталось жировой прослойки, чтобы смягчить удар, и ему показалось, что его кости задребезжали, как расшатавшиеся стойки в кузове старого грузовика. Он попытался подняться и не сумел. Перед глазами плясали белые искры. Он застонал.

Самуэль Лемке шагнул к нему. Красивое лицо парня было беспощадно спокойным, пустым и невыразительным. Он сунул руку в карман джинсов и что-то достал – сначала Билли показалось, что это какая-то палка; потом щелкнуло выкидное лезвие, и сразу стало понятно, что это такое.

Билли поднял окровавленную руку ладонью вперед, и Лемке нерешительно замер. На его прежде бесстрастном лице все-таки появилось выражение – выражение, хорошо знакомое Билли по зеркалу в ванной. Это был страх.

Его напарник что-то пробормотал.

Лемке еще секунду помедлил, глядя на Билли; потом убрал лезвие в темный корпус ножа. Плюнул в сторону Билли. А затем оба цыгана ушли.

Еще пару минут Билли просто лежал на земле, пытаясь осмыслить произошедшее, упорядочить все в голове… но это была адвокатская привычка, которая точно ему не поможет в этом мрачном месте. Раненая рука уже начала заявлять о случившемся громкими всплесками боли, и Билли не сомневался, что уже очень скоро боль станет гораздо сильнее. Если, конечно, цыгане не передумают и не вернутся за ним. И тогда никакой боли больше не будет, уже никогда.

Эта мысль заставила его пошевелиться. Он перевернулся, подтянул колени к животу – к тому, что осталось от его живота, – секунду помедлил, прижимаясь левой щекой к вытоптанной траве и задрав к небу зад. Дождался, когда схлынет прибойная волна обморочной слабости и тошноты. Потом кое-как поднялся на ноги и пошел вверх по склону туда, где стояла его машина. По дороге он дважды падал. Во второй раз решил, что не сможет подняться. Но все-таки смог: ему помогла мысль о Линде, спящей невинно и тихо в своей постели. Боль в левой руке темно-красной заразой распространилась уже до локтя.

Прошла целая вечность, но он все же добрался до арендованного «форда» и долго вытаскивал ключи. Он положил их в левый карман, и пришлось выуживать их правой рукой.

Он завел двигатель, но поехал не сразу. Левая рука лежала у него на колене ладонью вверх, как подстреленная птица. Он посмотрел на круг из машин у подножия холма, на мерцающее пламя костра. Ему вспомнилась одна старая песня:Она кружилась при свете цыганского костра, /Красотка-плясунья околдовала меня…

Он медленно поднес руку к лицу. Призрачно-зеленоватый огонек на приборной доске светил прямо сквозь дырку в ладони.

Да уж, околдовала так околдовала, подумал Билли и тронулся с места. Он даже не был уверен, что сможет добраться до мотеля «Френчманс-Бэй».

Но все-таки смог.