Олд-Орчард-Бич, сказала официантка. Самый отвязный из всех отвязных городков. Портье в гостинице согласился. Согласилась и девушка из бюро информации для туристов на шоссе в четырех милях от города, хотя она выразилась культурнее. Билли направил свой арендованный автомобиль в сторону Олд-Орчарда, лежавшего в восемнадцати милях к югу.

Еще за милю до пляжа движение на шоссе почти встало, машины еле ползли бампер в бампер. У большинства машин в этом параде были канадские номера. Было много фургонов гигантских размеров, будто рассчитанных на перевозку футбольной команды. Билли заметил, что множество людей – и в едва движущихся автомобилях, и на улице по обеим сторонам дороги – были одеты, вернее, раздеты до минимума, разрешенного законом, а иногда и того меньше: сплошные бикини на ниточках и микроплавки в обтяжку, откровенная выставка блестящей от масла плоти.

Сам Билли был в джинсах, белой рубашке с открытым воротом и легкой спортивной куртке. Он сидел за рулем, обливаясь потом, хотя кондиционер в салоне работал на полную мощность. Но он не забыл, как на него посмотрел официант в «Шератоне». Уж лучше он будет ходить одетым, пусть даже под конец дня его туфли насквозь промокнут от пота.

Поток еле ползущего транспорта пересек солончаки, миновал две дюжины крошечных ресторанчиков морской кухни и влился в квартал летних домиков, тесно прижатых друг к другу. В крошечных двориках перед домами сидели полуголые люди, что-то ели, читали книжки в бумажных обложках или просто глазели на бесконечный поток едущих мимо машин.

Господи, подумал Билли, как же им не противно дышать выхлопными газами? Ему пришло в голову, что, наверное, им даже нравится эта вонючая загазованность – может быть, они потому и сидят не на пляже, а здесь у дороги, где атмосфера напоминает им дом.

Летние домики сменились мотелями с вывесками: «ON PARLE FRANCAIS ICI», и «ПРИНИМАЕМ КАНАДСКУЮ ВАЛЮТУ ПО НОМИНАЛУ ОТ 250 ДОЛЛАРОВ», и «ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ – ГОЛУБОЕ КИНО ПО КАБЕЛЬНОМУ КАНАЛУ», и «3 МИНУТЫ ДО ПЛЯЖА. BONJOUR A NOS AMIS DE LA BELLE PROVINCE!»

Мотели уступили место торговым рядам, состоявшим по большей части из магазинчиков уцененных фототоваров, сувенирных лавок и киосков с эротическими журналами. По улице неторопливо бродили совсем молоденькие ребята и девчонки в шортах из обрезанных джинсов и майках на тонких бретельках; влюбленные парочки держались за руки, кто-то разглядывал пыльные витрины с полным отсутствием интереса, кто-то катался на скейте, со скучающим видом лавируя среди прохожих. Билли смотрел завороженно и растерянно. Они все казались ему слишком толстыми, и все – даже ребята на скейтах – что-то ели. У всех в руках было что-то съестное: то кусок пиццы, то пакет с чипсами или попкорном, то сэндвич с мороженым, то сахарная вата. Какой-то толстяк в белой рубахе навыпуск, мешковатых зеленых шортах и плетеных сандалиях вгрызался в хот-дог длиной в фут. С его подбородка свисали ошметки то ли лука, то ли кислой капусты. В левой руке он держал еще два таких же хот-дога. Билли подумал, что он похож на фокусника, демонстрирующего публике номер с исчезновением.

Дальше был парк развлечений. Высоченные горки закрыли собой полнеба. Гигантская ладья викингов раскачивалась по широкой дуге, взмывая все выше и выше под дружный визг пассажиров. Слева искрилась огнями галерея игровых автоматов; справа подростки в полосатых майках лихо сталкивались друг с другом на электрических машинках. Сразу за галереей целовалась какая-то парочка. Она обнимала его за шею, он одной рукой тискал ее ягодицы, а в другой держал банку «Будвайзера».

Да, подумал Билли. Да, это то самое место. Наверняка.

Он оставил машину на раскаленной стоянке, заплатил семнадцать долларов за полдня, переложил бумажник из кармана джинсов во внутренний карман куртки и отправился на охоту.

Сперва он подумал, что его похудение резко ускорилось. На него все смотрели. Но здравый смысл подсказал, что дело в одежде, а не в том, как он выглядитпод одеждой.

На тебя будут таращиться точно так же, если ты выйдешь на улицу в одних плавках и легкой футболке в конце октября, Билли. Успокойся. Тут и без тебя хватает, на что посмотреть.

И то правда. Билли увидел толстую женщину в черном бикини, с блестящей от масла загорелой кожей. Ее необъятный живот выдавался далеко вперед, бедра казались почти мифически монументальными и странным образом возбуждали. Она плыла к белой полоске пляжа подобно океанскому лайнеру, ее ягодицы колыхались, как волны. Он увидел невероятно толстого пуделя, постриженного на лето. Пес сидел в тенечке возле ларька с пиццей, вывалив наружу вялый язык – скорее серый, чем розовый. Он увидел две потасовки. Увидел, как громадная чайка с крапчатыми серыми крыльями и мертвыми черными глазами выхватила жирный пончик из рук малыша в прогулочной коляске.

Чуть дальше белел костяной полумесяц песчаного пляжа, правда, сейчас его белизну почти полностью скрывали тела отдыхающих, загоравших под полуденным летним солнцем. Но и сам пляж, и ширь Атлантического океана за ним казались какими-то блеклыми и обесцененными по сравнению с эротическим ритмом прибрежных улиц – с их шумными толпами, сутолокой людей, на чьих руках, губах и щеках засыхали остатки еды, криками зазывал и торговцев («Отгадаю ваш вес! – донеслось до Билли откуда-то слева. – Если я ошибусь больше, чем на пять фунтов, вы получите доллар!»), тонким скрежетом аттракционов, грохотом рок-музыки, льющейся из многочисленных баров.

Билли вдруг охватило странное чувство, будто он выпал из окружающей реальности – как бы вышел за пределы себя самого, стал астральной проекцией, о которых так любят писать всякие эзотерические журналы. Имена – Хайди, Пеншли, Линда, Хьюстон – зазвучали фальшиво и картонно, как наспех придуманные имена персонажей плохого рассказа. Ему показалось, что сейчас он способен заглянуть за изнанку вещей и увидеть всю механику бытия, некий невообразимый «реальный мир». Запах моря растворился в запахе протухшей еды и соли. Звуки стали далекими, словно доносились с другого конца очень длинного узкого коридора.

Астральная проекция, охренеть и не встать, включился внутренний голос. У тебя, друг мой, назревает солнечный удар.

Что за бред? У меня никогда в жизни не было солнечного удара.

Никогда не было, а теперь будет. Когда теряешь сто двадцать фунтов живого веса, твой термостат вырубается на хрен. Так что давай-ка скорее уходи с солнцепека, если не хочешь загреметь в больничку.

– Ладно, уговорил, – пробормотал Билли, и проходивший мимо парнишка с большим пакетом шоколадного драже перестал набивать рот конфетами и резко посмотрел в его сторону.

Чуть впереди Билли приметил бар под названием «Семь морей». На двери висели две таблички: «У НАС ПРОХЛАДНО» и «СТАНЦИЯ “СЧАСТЛИВЫЙ ЧАС”». Билли вошел.

В «Семи морях» было не только прохладно, но и благостно тихо. На музыкальном автомате висела записка на двух языках, английском и французском: «КАКОЙ-ТО КРЕТИН ПНУЛ МЕНЯ ВЧЕРА ВЕЧЕРОМ, И ТЕПЕРЬ Я СЛОМАЛСЯ». Билли подумал, что, судя по древнему виду записки и плотному слою пыли на самом автомате, «вчера вечером» произошло многие годы назад. В баре сидели несколько человек, в основном старики, одетые так же, как Билли, – для прогулок по городу, а не для пляжа. Некоторые играли в шашки или нарды. Почти все были в шляпах.

– Что будем пить? – спросил подошедший бармен.

– Мне, пожалуйста, бутылку «Шхуны».

– Ладно.

Бармен принес пиво. Билли пил его медленно, наблюдая в окно за прохожими, вслушиваясь в неразборчивое бормотание стариков. Он чувствовал, что к нему возвращаются силы – возвращается связь среальностью.

Вернулся бармен.

– Повторить?

– Да, пожалуйста. И мне хотелось бы кое о чем расспросить, если у вас есть минутка.

– О чем расспросить?

– О людях, которые наверняка где-то здесь были.

– Где здесь? В «Морях»?

– В Олд-Орчарде.

Бармен рассмеялся:

– Насколько я знаю, приятель, летом через Орчард проезжает весь штат Мэн в полном составе и плюс еще пол-Канады.

– Это были цыгане.

Бармен хмыкнул и принес Билли вторую бутылку «Шхуны».

– В смысле, залетные пташки? Летом в Орчарде все такие. А вот в моем баре по-другому. Здесь собираются в основном местные. Те, кто живет в Орчарде круглый год. А все, кто там… – он небрежно указал рукой за окно, – залетные пташки. Как вы, мистер.

Билли аккуратно налил пиво в бокал и положил на барную стойку десятидолларовую бумажку.

– Кажется, мы друг друга не поняли. Я говорю о настоящих цыганах, а не о туристах или гастролерах.

– О настоящих… О, это, наверное, те ребята, что стояли лагерем у «Соляной хижины».

У Билли бешено заколотилось сердце.

– Можно, я покажу вам фотографии?

– А что толку? Я сам их не видел. – Бармен на секунду задержал взгляд на десятке и крикнул: – Лон! Лонни! Подойди на минутку!

Один из стариков, сидевших у окна, поднялся и, шаркая, подошел к барной стойке. Он был в серых хлопчатобумажных брюках, белой рубашке, явно ему великоватой, и соломенной шляпе. Лицо – усталое, отрешенное. И только глаза – ясные и живые. Он кого-то напомнил Билли, и через пару секунд до него дошло. Старик был похож на актера Ли Страсберга.

– Это Лон Эндерс, – сказал бармен. – Он живет на западной окраине города. Там же, где «Соляная хижина». Лон знает все, что происходит в Олд-Орчарде.

– Я Билл Халлек.

– Будем знакомы, – сказал Лон Эндерс тихим голосом, похожим на шелест бумаги, и присел на табурет рядом с Билли. Даже не то чтобы присел; просто его колени слегка подогнулись, когда пятая точка зависла над сиденьем.

– Выпьете пива? – спросил Билли.

– Не могу, – прошелестел тихий голос, и Билли слегка отвернулся, чтобы приторно-сладковатое дыхание старика не било ему в лицо. – Сегодня уже одну кружечку выпил. Больше доктор не разрешает. Желудок ни к черту, да и все остальное сбоит. Будь я машиной, меня уже сдали бы в утиль.

– Э… – смущенно протянул Билли.

Бармен отвернулся от них и принялся загружать пивные бокалы в посудомоечную машину. Эндерс посмотрел на десятку на барной стойке. Потом перевел взгляд на Билли.

Халлек вновь объяснил, что ему нужно, и пока он говорил, Эндерс мечтательно разглядывал тени в глубине бара. Звон игровых автоматов, доносившийся из галереи неподалеку, напоминал смутные звуки из сновидения.

– Они здесь были, – сказал он, когда Билли закончил. – Да, были. Уже лет семь, если не больше, тут вообще не бывало цыган. А уж этой компании – так и вовсе лет двадцать.

Билли стиснул в руке бокал с пивом, и ему пришлось сделать сознательное усилие, чтобы ослабить хватку и не раздавить стекло. Он осторожно поставил бокал на стойку.

– Когда? Вы уверены? Вы, случайно, не знаете, куда они двинулись дальше? Вы не могли бы…

Эндерс поднял руку. Она была белой, как у утопленника, вытащенного из колодца, и показалась Билли почти прозрачной.

– Спокойно, друг, – прошелестел он своим шепчущим голосом. – Я расскажу все, что знаю.

Усилием воли Билли заставил себя сидеть молча и просто ждать.

– Десятку я все же возьму, потому что, вижу, ты вроде как можешь позволить себе такие траты, друг мой, – прошептал Эндерс. Он убрал деньги в карман рубашки и двумя пальцами поправил вставную челюсть. – Но говорить буду бесплатно. Черт, да мы, старики, еще сами готовы приплачивать, лишь бы нас кто-то выслушал… Будь добр, попроси Тимми, пусть нальет мне холодной воды. Кажется, для меня и одной кружки пива уже многовато… все нутро прям горит, хотя что там осталось от того нутра… Но трудно, знаешь ли, отказаться от маленьких радостей, даже когда они больше не в радость.

Билли подозвал бармена, и тот принес Эндерсу воды со льдом.

– Все хорошо, Лон? – спросил он, поставив стакан на стойку.

– Бывало лучше, бывало хуже, – прошептал Лон, берясь за стакан. На мгновение Билли испугался, что он его не удержит. Но старик сумел поднести стакан ко рту, хотя немного воды все-таки пролилось.

– Ты хочешь говорить с этим парнем? – спросил Тимми.

Холодная вода как будто взбодрила Эндерса. Он поставил стакан, посмотрел на Билли, перевел взгляд на бармена.

– Мне кажется, кто-то должен с ним поговорить, – сказал он. – Он выглядит не так плохо, как я… но к тому все идет.

Эндерс жил в маленьком пансионате для пенсионеров на Ков-роуд. Он сказал, что Ков-роуд – самый что ни на есть «настоящий Олд-Орчард, где не топчутся орды».

– Орды? – переспросил Билли.

– Толпы, друг мой, толпы туристов. Мы с женой приехали в Орчард в сорок шестом, сразу после войны. С тех пор тут и жили. А уж толп-то я навидался. Служил зазывалой при здешнем балагане. Учился у мастера, был такой Томми Макги по прозвищу Одиночка, только он давно помер. Я-то был голосистый, так орал, что все легкие наизнанку, а теперь вот от прежнего голоса ничего, считай, и не осталось.

Он издал тихий смешок, слабый, как дуновение предрассветного ветерка.

Эндерс, похоже, знал всех, кто был так или иначе связан с большим карнавалом, который проходил в Олд-Орчард-Бич каждое лето: продавцов и лоточников, разнорабочих и захламителей (продавцов сувениров), крановщиков (операторов аттракционов), билетеров и зазывал, уличных музыкантов и сутенеров. Большинство были местными жителями, которых он знал не одно десятилетие, или сезонниками, приезжавшими только на лето, но каждый год, как перелетные птицы. У них было свое постоянное, в основном дружное сообщество, которого не замечали туристы.

Знал он и многих из тех, кого бармен называл гастролерами. Это были и вправду залетные пташки: приезжали на пару недель, по-быстрому проворачивали дела в лихорадочной вакханалии летнего карнавала, бушующего в Олд-Орчарде, и двигались дальше.

– И вы помнитевсех? – недоверчиво спросил Билли.

– Я бы их не запомнил, если бы они менялись из года в год, – прошептал Эндерс, – но у них все устроено по-другому. Они приезжают не так регулярно, как, скажем, ребята с аттракционов, но у них тоже есть своя схема. Допустим, вот приезжает один такой деятель летом пятьдесят седьмого, ходит по набережной, обвешанный обручами на продажу. А в шестидесятом, глядишь, снова он – но теперь с дорогими часами, которые «уступает» по три доллара за штуку. Может, теперь он брюнет, а в прошлый раз был блондином, и думает, что люди его не узнают. Туристы, как я понимаю, и вправду не узнают, даже если они отдыхали в Орчарде в пятьдесят седьмом, поэтому вновь попадаются на ту же удочку и дают себя облапошить. Но мы его знаем. Мы знаем всех гастролеров. Ничего не меняется, разве что ассортимент их товаров, и эти товары всегда чуток вне закона. Я сейчас говорю не об уличных дилерах наркоты, с ними все по-другому. Их слишком много, и они всегда отправляются за решетку или же прямиком на тот свет. А шлюхи стареют так быстро, что всех не упомнишь. Но ты спрашивал о цыганах. И наверное, если подумать, цыгане и есть самые древние из гастролеров.

Билли достал из кармана конверт с фотографиями и аккуратно разложил снимки на барной стойке, как готовую комбинацию в покере: Джина Лемке. Самуэль Лемке. Ричард Кросскилл. Мора Старберд.

Тадуз Лемке.

– Ох! – Эндерс резко втянул воздух сквозь зубы, когда Билли выложил эту последнюю фотографию, и проговорил, обращаясь к человеку на снимке, от чего Билли стало не по себе: – Тедди, старый ты греховодник!

Он взглянул на Билли и улыбнулся, но Билли Халлека эта улыбка не обманула – старик был напуган.

– Я так и подумал, что это он, – сказал Эндерс. – Я разглядел только тень в темноте… тогда, три недели назад. Только тень в темноте, но я подумал… нет, яточно знал…

Он снова поднес ко рту стакан с ледяной водой и в этот раз пролил больше – прямо себе на грудь. И чуть не задохнулся от холода.

Подошел бармен и одарил Билли недобрым взглядом. Эндерс рассеянно поднял руку, мол, с ним все в порядке. Тимми вернулся к посудомоечной машине. Эндерс перевернул фотографию Тадуза Лемке. На обороте было написано:Снимок сделан в Этлборо, Массачусестс, в мае 1983 г.

– И ни на день не постарел с тех пор, как я увидел его впервые летом шестьдесят третьего, – закончил Эндерс.

* * *

Цыгане разбили лагерь на пустыре за «Соляной хижиной» старого Герка на шоссе номер 27. Пробыли там четыре дня и четыре ночи, а на пятое утро просто исчезли. Ков-роуд располагается неподалеку от этого места, и Эндерс сказал, что на второй день, уже вечером, протопал полмили, чтобы взглянуть на цыган (Билли было трудно представить, что этот похожий на призрака старичок сможет протопать не то что полмили, а полквартала, но он не стал ничего говорить). Он хотел посмотреть на цыган, пояснил Эндерс, потому что они ему напоминают старые добрые времена, когда человек мог спокойно затеять свой бизнес и мистер Закон скромно стоял в стороне и не мешал человеку зарабатывать себе на хлеб.

– Вот я и стоял у дороги, смотрел, – сказал он. – Обычное цыганское стойбище, все как всегда; чем сильнее все меняется, тем вернее остается по-старому. Раньше были шатры и палатки, теперь – микроавтобусы и прицепы, но внутри происходит все то же самое. Гадалка гадает на картах. Две-три женщины продают порошки дамам… двое-трое мужчин продают порошки джентльменам. Я думаю, они задержались бы на подольше, но, я слышал, они собирались устроить собачьи бои для каких-то богатых канадцев, а полиция об этом прознала.

– Собачьи бои!

– Людям нравится делать ставки, друг мой, а гастролеры всегда готовы организовать развлечение для публики… собственно, для того и нужны гастролеры. Собаки, или бойцовские петухи со стальными шпорами, или даже два парня с ножами, острыми, что твоя бритва. Каждый берет в зубы кончик платка, и они начинают биться. Кто первым отпустит свой кончик, тот и проиграл. У цыган это зовется «честной дракой».

Эндерс смотрел на себя в зеркало за барной стойкой – на себя или, может быть, сквозь себя.

– Да, все было как в прежние дни, – мечтательно произнес он. – Я чувствовал запах жареного мяса. Цыгане готовят его по-особому, с зеленым перцем и на оливковом масле, которое пахнет прогорклым, пока холодное, а когда нагревается, становится сладковатым. Я слышал, как они говорили друг с другом на своем забавном наречии, слышал глухой характерный стук – кто-то кидал ножи в доску. Кто-то пек хлеб по старинке, на горячих камнях. Все как в прежние, старые, добрые времена, только я-то уже не был прежним. Как-то мне стало не по себе. Ну, яи раньше побаивался цыган, но раньше я все равно подошел бы. Какого черта, белый я человек или кто? Раньше я подошел бы прямо к их костру, купил бы чего-нибудь крепкого или парочку косяков – не потому, что мне так уж сильно хотелось выпить или курнуть травки, а просто чтобы на них поглазеть. Но то было раньше, а теперь я уже старый, друг мой, а когда старику страшновато, он не помчится вперед сломя голову, как в те далекие времена, когда он только учился бриться. Так что я просто стоял в темноте и смотрел, как они ходят туда-сюда перед своим костром, слушал их разговоры и смех, вдыхал запахи их еды. А потом открылась задняя дверь одного из фургонов. На нем была нарисована женщина и белый конь с рогом на лбу, как он там называется…

– Единорог, – подсказал Билли, и собственный голос показался ему чужим и далеким. Он хорошо помнил этот фургон; впервые он его увидел в тот день, когда цыгане приехали в городской парк Фэрвью.

– Кто-то вышел наружу, – продолжал Эндерс. – Просто тень и красный огонек сигареты, но я сразу понял, кто это был. – Он постучал бледным пальцем по фотографии старика с платком на голове: – Он. Твой приятель.

– Вы уверены?

– Он глубоко затянулся, и я увидел… вот это. – Он указал на то, что осталось от носа Тадуза Лемке, но не стал прикасаться к поверхности снимка, словно боясь заразиться.

– Вы с ним говорили?

– Нет, – сказал Эндерс, – но он говорил со мной. Я стоял в темноте, и, клянусь Богом, он дажеи не смотрел в мою сторону. Он сказал: «Что, Флэш, скучаешь небось по жене? Ну, ничего. Скоро свидитесь». Потом выкинул свой окурок и пошел обратно к костру. Я видел, как сверкнула серьга в его ухе… в свете пламени… и на том все закончилось.

Он вытер капли воды с подбородка и посмотрел на Билли.

– Флэшем меня называли, когда я подрабатывал грузчиком на причале, еще в пятидесятых, друг мой, и с тех пор меня больше никто так не звал. Я стоял в темноте, но он все равно меня увидел и назвал давним прозвищем. Как говорят у цыган, тайным именем. Тут поневоле поверишь во всякое, если цыганам известно твое тайное имя.

– Да? – спросил Билли, обращаясь скорее к себе самому.

Тимми, бармен, подошел снова. На этот раз он заговорил с Билли почти по-доброму… и так, словно Лона Эндерса не было рядом.

– Он отработал свою десятку, приятель. Оставь человека в покое. Он нездоров, и ваша беседа не прибавляет ему здоровья.

– Я в порядке, Тимми, – сказал Эндерс.

Тимми не смотрел на него. Он смотрел на Халлека.

– Я хочу, чтобы вы ушли, – сказал он Билли все тем же спокойным, почти добрым голосом. – Вид у вас нехороший. Как у ходячей беды, которая только и ищет, где бы случиться. Денег не надо, пиво за счет заведения. Просто уйдите.

Билли посмотрел на бармена испуганно и смущенно.

– Ладно, – сказал он. – Еще один вопрос, и я сразу уйду. – Он повернулся к Эндерсу: – Куда они поехали?

– Я не знаю, – быстро проговорил Эндерс. – Цыгане, друг мой, адреса не оставляют.

У Билли поникли плечи.

– Но я видел, как они уезжали. Проснулся в то утро ни свет ни заря. Я и так-то теперь сплю паршиво, а на их драндулетах глушителей нет и в помине. Я видел, как они выехали на Двадцать седьмое шоссе и свернули на север, на Первую магистраль. Я так думаю… в Рокленд поехали. – Старик сделал глубокий судорожный вдох, и Билли встревоженно наклонился к нему. – В Рокленд или, может быть, Бутбей-Харбор. Да. Вот и все, что я знаю, друг мой. Только, знаешь, когда он назвал меня Флэшем, моим тайным именем, я обоссался на месте. Всю штанину себе намочил и левую туфлю. – И Лон Эндерс внезапно расплакался.

– Мистер, высобираетесь уходить? – спросил Тимми.

– Уже ухожу, – сказал Билли и действительно тут же ушел, замешкавшись лишь на секунду, чтобы легонько сжать хрупкое, почти бесплотное плечо старика.

На улице жара обрушилась на него, точно молот. Солнце уже миновало зенит и клонилось к западу, и, повернув голову влево, Билли увидел свою тень – тощую, как человечек из палочек на детском рисунке, – разлитую темным чернильным пятном на горячем белом песке.

Он набрал код города: 203.

Тут поневоле поверишь во всякое, если цыганам известно твое тайное имя.

Он набрал 555.

Я хочу, чтобы вы ушли. Вид у вас нехороший.

Он набрал 9231 и стал слушать гудки, означавшие, что дома в Фэрвью звонит телефон.

Как у как ходячей беды, которая только и ищет…

– Алло? – Голос был выжидающий, чуть запыхавшийся. Но не Хайди, а Линды. Лежа на кровати в своем клиновидном гостиничном номере, Билли крепко зажмурился, потому что глаза защипало от слез. Он представил Линду такой, какой она была в тот день, когда он повел ее на прогулку по Лантерн-драйв, чтобы поговорить об аварии, – в старых детских шортах, с длинными, по-жеребячьи худыми ногами.

Что ты ей скажешь, Билли, мой мальчик? Что целый день мариновался на пляже, обливаясь ручьями пота, что пообедал двумя бутылками пива, и хотя съел на ужин не одну, а две порции бифштекса, потерял за сегодня три фунта вместо обычных двух?

– Алло?

Что ты – как ходячая беда, которая только и ищет, где бы случиться? И тебе очень горько, что приходилось ей врать, но ведь все родители врут своим детям?

– Алло. Я слушаю. Это ты, Бобби?

Все еще не открывая глаз, он сказал:

– Это папа, Линда.

– Папа?

– Солнышко, я не могу говорить, – сказал он.Потому что сейчас заплачу. – Я продолжаю худеть, но я напал на след Лемке. Передай это маме. Кажется, я напал на след Лемке, запомнишь?

– Папа,пожалуйста, возвращайся домой! – Линда расплакалась. Билли так крепко сжал телефонную трубку, что у него побелела рука. – Я соскучилась, и я никуда не поеду, если она попытается снова меня отослать.

Он услышал, как Хайди кричит:

– Лин? Это папа?

– Я люблю тебя, куколка, – сказал он. – И люблю твою маму.

– Пап…

Сумбур из тихих невнятных звуков. Потом трубку взяла Хайди.

– Билли? Билли, пожалуйста. Прекращай этот цирк и возвращайся домой.

Он аккуратно повесил трубку, перевернулся на живот и уткнулся лицом в скрещенные руки.

На следующий день он выписался из портлендского «Шератона» и поехал на север по Первой магистрали, длинному прибрежному шоссе, что начинается в Форт-Кенте, штат Мэн, и заканчивается в Ки-Уэсте, штат Флорида. Рокленд или, может быть, Бутбей-Харбор, сказал старик в «Семи морях», но Билли решил перестраховаться. Он останавливался у каждой второй или третьей автозаправочной станции на северном направлении магистрали; останавливался у придорожных супермаркетов, где перед входом сидели на раскладных стульях задумчивые старики, жевавшие спички или зубочистки. Он показывал фотографии всем, кто соглашался взглянуть; он разменял двести долларов на мелкие двухдолларовые купюры и раздавал их направо и налево, как рекламные листовки какой-нибудь радиопередачи сомнительного достоинства. Чаще всего он показывал четыре снимка: девушка Джина с чистой оливковой кожей и многообещающими черными глазами; катафалк «кадиллак»; микроавтобус с женщиной и единорогом; Тадуз Лемке.

Как и Лон Эндерс, люди не хотели брать в руки этот последний снимок. Не хотели даже к нему прикасаться.

Но они помогали, и Билли Халлек без проблем шел по следу цыган вдоль побережья. На них обращали внимание вовсе не из-за номеров других штатов; летом в Мэне этим никого не удивишь. Внимание привлекал красочный караван машин, движущихся вереницей, почти бампер в бампер; яркие рисунки на боках автомобилей; сами цыгане. Многие люди, с которыми беседовал Билли, утверждали, что цыганки или цыганята воруют вещи, но никто не мог толком сказать, что именно было украдено, и, как понял Билли, никто не обращался в полицию по поводу этих предполагаемых краж.

Лучше всего людям запомнился старый цыган с гниющим носом – такого, если увидишь, не скоро забудешь.

В тот день, когда Билли беседовал с Лоном Эндерсом в «Семи морях», он отставал от цыган на три недели. Владелец автозаправки «Быстрый сервис у Боба» не помнил, когда именно у него заправлялись цыгане, помнил только, что «от них воняло, как от индейцев». Билли подумал, что Боб и сам тоже не благоухает, но благоразумно решил не говорить этого вслух. Студент, подрабатывавший в пивной напротив заправки, назвал точную дату: второе июня, его день рождения, а ему пришлось выйти на смену, и он тогда очень расстроился. Билли с ним говорил двадцатого июня, и отставание сократилось до восемнадцати дней. Цыгане пытались найти себе место для стойбища чуть дальше на север, в предместьях Брансуика, но их оттуда погнали. Четвертого июня они встали лагерем в Бутбей-Харборе. Конечно, не в самом городе, но они нашли фермера, который пустил их на скошенный луг на Кеннистонском холме за двадцать долларов за ночь.

Они пробыли там только три дня – туристический летний сезон еще набирал обороты, и, вероятно, пожива была невелика. Фермера звали Уошберн. Когда Билли показал ему фотографию Тадуза Лемке, он кивнул и перекрестился, торопливо и (Билли был в этом уверен) неосознанно.

– В жизни не видел такого шустрого старикана. Я сам наблюдал, как он таскал огроменные охапки дров, даже моим сыновьям было бы не под силу такое поднять. – Уошберн помедлил и добавил: – Он мне не понравился. И не только из-за этого его носа. Черт, у нашего дедушки был рак кожи, от него он и помер. Так вот, пока дед был еще жив, рак проел у него в щеке дырку размером с пепельницу. Когда дед жевал, было видно, что там у него во рту. Конечно, намэто не нравилось, но дедушку мы любили. Понимаете, что я имею в виду? – Билли кивнул. – Но этот хрыч… Он мне не понравился. С виду тот еще букан.

Билли хотел уточнить, что означает это новоанглийское словечко, но все было понятно и так.Букан, бука, чудовище. Все было понятно по глазам фермера Уошберна.

– Они есть букан, – искренне подтвердил Билли.

– Я решил им намекнуть, что пора собираться в дорогу, – сказал Уошберн. – Двадцать долларов за ночь только за то, чтобы потом убрать мусор, – это хорошие деньги, но жена их боялась до дрожи, да я и сам их побаивался, если честно. В общем, я прямо с утра пошел к этому Лемке, чтобы сразу ему все сказать, пока не растерял всю решимость, и смотрю – они сами уже собрались уезжать. Изрядно облегчили мне задачу.

– Они поехали дальше на север.

– Да, так и есть. Я стоял тут на вершине холма, – он указал пальцем, – и видел, как они повернули на Первую магистраль. Смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду, и уж как радовался про себя, что они укатили.

– Надо думать.

Уошберн бросил на Билли пристальный, немного встревоженный взгляд.

– Может, зайдете в дом, мистер? Выпьете кружку холодненькой простокваши? Какой-то вы квелый.

– Спасибо, но мне надо спешить. Хочу еще засветло добраться до Оулс-Хеда.

– Его ищете?

– Да.

– Ну, если найдете, надеюсь, мистер, он вас не съест, а то мне он показался голодным.

Билли беседовал с Уошберном двадцать первого – в первый день астрономического лета, хотя все дороги уже были забиты туристами, и ему пришлось ехать вглубь материка аж до самого Шипскота, прежде чем удалось найти мотель, где были свободные номера, – а цыгане ушли из Бутбей-Харбора утром восьмого.

Отставание сократилось до тринадцати дней.

У него было два нервных дня, когда цыгане как будто сквозь землю провалились. Их не видели ни в Оулс-Хеде, ни в Рокленде, хотя оба города считались престижными туристическими курортами. Служащие на заправках и официантки смотрели на снимки, которые им показывал Билли, и качали головами. Угрюмо сражаясь с позывами рвоты, чтобы не выблевать за борт драгоценные калории – Билли всегда укачивало на воде, – он доплыл на пароме из Оулс-Хеда в Виналхейвен, но цыгане там тоже не появлялись.

Вечером двадцать третьего он позвонил Кирку Пеншли в надежде, что будет какая-то новая информация, и когда Кирк взял трубку, послышался странный двойной щелчок, как раз в тот момент, когда Кирк спросил:

– Как ты там, Билли, мой мальчик? Игде ты вообще?

Покрывшись испариной, Билли сразу же бросил трубку. Ему удалось ухватить последний свободный номер в роклендском мотеле «Харборвью», и он знал, что другого свободного номера может не подвернуться до самого Бангора, но решил съехать отсюда немедленно, даже если сегодня ему придется ночевать в машине в чистом поле. Этот двойной щелчок. Ему не понравился этот щелчок. Такое бывает, когда телефонная линия прослушивается или срабатывает оборудование для отслеживания звонков.

Хайди подписала бумаги на твое принудительное лечение, Билли.

В жизни не слышал такого бреда.

Она подписала бумаги на пару с Хьюстоном.

Иди ты в задницу!

Уезжай, Билли. Прямо сейчас.

Он уехал. Как оказалось, это было очень правильное решение, даже если отбросить Хайди, Хьюстона и вероятную попытку отследить звонок. Он приехал в Бангор ближе к двум часам ночи, ввалился в отель «Рамада» и первым делом показал портье фотографии – теперь это вошло в привычку. Портье сразу кивнул.

– Да, я водил к ним свою девушку, ей хотелось, чтобы ей погадали, – сказал он. Потом взял фотографию Джины Лемке и закатил глаза: – Что она вытворяла со своей рогаткой! И мне показалось, она еще всякое может творить, если вы понимаете, что я имею в виду. – Он взмахнул кистью, словно стряхивал воду с кончиков пальцев. – Моя подруга заметила, как я на нее смотрел, и сразу же утащила меня оттуда. – Он рассмеялся.

Еще секунду назад Билли валился с ног от усталости и хотел лишь одного: поскорее лечь спать. Но теперь мигом взбодрился от выброса адреналина.

– Где? Где они были? Или, может, они еще…

– Не, их там больше нет. Останавливались на участке у Парсонса, но теперь уже съехали. Я был там на днях.

– Это ферма за городом?

– Нет, просто пустырь. Там у Парсонса был магазин уцененки, но сгорел в прошлом году. – Портье с беспокойством взглянул на Билли, на рубашку, висевшую на нем как на вешалке, на его острые скулы, на лицо, походившее на обтянутый кожей череп с горящими, будто две свечки, глазами. – Э… вы хотите снять номер?

На следующее утро Билли разыскал бывший магазин Парсонса – обгоревший остов блочного здания посреди заброшенной автомобильной стоянки. Он медленно прошелся по раскрошившейся хрустящей щебенке. Мусор валялся повсюду. Пустые банки из-под пива и лимонада. Сырная корка, облепленная насекомыми. Сверкающий стальной шарик. («Хой, Джина!» – раздался у него в голове призрачный голос.) Несколько лопнувших воздушных шаров. Два использованных презерватива, так похожих на воздушные шарики.

Да, здесь были цыгане.

– Я тебя чую, старик, – прошептал Билли обгоревшему остову бывшего магазина, и пустые провалы на месте окон, казалось, уставились на него – тощего, как огородное пугало, человека – с плохо скрываемым отвращением. Жутковатое место, пустырь с привидениями. Но Билли не чувствовал страха. Вернулась злость – он оделся в нее, как в броню. Злость на Хайди, на Тадуза Лемке, на так называемых друзей вроде Кирка Пеншли, которые вроде бы должны быть на твоей стороне, но пошли против тебя. Или скоро пойдут.

Ну и ладно, черт с ними. Даже сам по себе, даже при весе в сто тридцать фунтов, он сумеет добраться до старого цыгана.

И что потом?

Как говорится, поживем – увидим.

– Я тебя чую, старик, – повторил Билли и обошел здание по кругу. На стене обнаружилось объявление с адресом и телефоном агентства недвижимости. Билли достал из кармана записную книжку и переписал все контакты.

Агента звали Фрэнк Куигли, но он настоял, чтобы Билли называл его Биффом. На стенах его кабинета висели фотографии в рамках: сплошной Бифф Куигли в школьные годы. На большинстве снимков Бифф красовался в футбольном шлеме. На столе Биффа стояла бронзовая статуэтка в виде кучки собачьего дерьма с надписью на табличке: «ВОДИТЕЛЬСКИЕ ПРАВА ФРАНЦУЗА».

Бифф подтвердил, что он сдал участок в аренду цыганам, разумеется, с согласия мистера Парсонса.

– Он рассудил, что там и так помойка, хуже не будет, – сказал Бифф Куигли, – и, пожалуй, был прав.

Он откинулся на спинку своего вращающегося кресла и принялся беспардонно разглядывать Билли: его худое лицо, просвет между шеей и воротником рубашки, саму рубашку, висевшую спереди складками, как флаг на флагштоке в безветренный день. Он заложил руки за голову, качнулся в кресле и водрузил ноги на стол рядом с бронзовой кучкой дерьма.

– Но само место отличное. Это весьма перспективная индустриальная зона, и рано или поздно кто-нибудь дальновидный, так сказать, мыслящий наперед, купит этот участок и не прогадает. Это будет чертовски выгодное приобретение. Да, сэр,чертовски выгод…

– Когда цыгане уехали, Бифф?

Бифф Куигли убрал руки с затылка и подался вперед. Его кресло скрипуче взвизгнуло, как игрушечный заводной поросенок.

– А можно спросить, почему вас это интересует?

Губы Билли Халлека – теперь они сделались такими тонкими, что уже перестали смыкаться, – растянулись в улыбке, пугающе ожесточенной и нечеловечески костяной.

– Нет, Бифф, нельзя.

Бифф на миг стушевался, потом кивнул и снова откинулся на спинку кресла. Его мокасины «Куодди» снова легли на стол. Он скрестил ноги и задумчиво постучал подошвой по кучке бронзового дерьма.

– Хорошо, Билл. У каждого – свои дела, своирезоны, и они никого не касаются.

– Вот именно, – сказал Билли. В нем опять закипала злость, и он пытался ее удержать. Что толку злиться на этого мерзкого типа с его дорогущими туфлями «Куодди», хамоватой манерой речи и модной стрижкой с укладкой? Делу это не поможет. – И раз мы оба сходимся…

– Но все равно это вам обойдется в две сотни долларов.

– Что?! – У Билли отвисла челюсть. Ярость вспыхнула с такой силой, что на мгновение он просто оцепенел, не в силах пошевелиться. И хорошо, что не в силах – хорошо для Биффа Куигли, – потому что иначе Билли мог бы наброситься на него с кулаками. За последние два месяца его самоконтроль тоже изрядно убавил в весе.

– Не за ту информацию, которую я предоставлю вам, – сказал Бифф Куигли. – Это будет бесплатно. Две сотни – за ту информацию, которую я не предоставлюим.

– Не предоставите… им… это кому? – выдавил Билли.

– Вашей жене, – сказал Бифф, – и вашему лечащему врачу, и человеку, который сказал, что работает на сыскное агентство «Бартон».

Теперь Билли все понял. Дела обстояли не так паршиво, как ему представлялось в его паранойе; все оказалось гораздо хуже. Хайди и Майк Хьюстон пошли к Кирку Пеншли и убедили его, что Билли Халлек сошел с ума. Пеншли по-прежнему пользовался услугами сыскного агентства, чтобы выслеживать цыган, но теперь сыщики уподобились астрономам, наблюдающим за Сатурном, чтобы изучить Титан – или вернуть Титан в клинику Глассмэна.

Он очень живо представил сотрудника «Бартона», сидевшего в этом же кресле несколько дней назад. Тот беседовал с Биффом Куигли, говорил, что уже совсем скоро здесь появится очень худой человек по имени Билл Халлек, и когда он появится, не сочтите за труд позвонить вот по этому номеру.

Перед мысленным взором встала еще более четкая картина: Билли увидел, как он перепрыгивает через письменный стол, хватает в прыжке кучку бронзового собачьего дерьма и бьет Биффа Куигли по голове. С беспощадной, предельной ясностью он увидел, как это будет происходить: кожа лопается, брызжет кровь (алые брызги попадают и на фотографии в рамках), крошится белая кость, и под ней открывается серая масса, мерзопакостный мозг этого мерзкого типа; а затем Билли увидел, как он запихивает собачье дерьмо туда, где ему самое место – откуда, образно выражаясь, все дерьмо и выходит.

Куигли, видимо, тоже это увидел – может, не все целиком, но что-то наверняка отразилось на осунувшемся лице Билли, – потому что он явно встревожился. Поспешно убрал ноги со стола, а руки – из-за головы. Его кресло вновь взвизгнуло заводным поросенком.

– Но я думаю, мы сможем договориться… – начал он, и Билли увидел, как его рука с наманикюренными ногтями потянулась к интеркому.

Ярость Билли внезапно иссякла, остался лишь холодный озноб потрясения. Он только что рисовал в воображении, как вышибает человеку мозги, и это были не смутные мысли, а очень живая и четкая картина, в красках и со стереозвуком. И старина Бифф это понял.

Что стало с прежним Биллом Халлеком, который делал пожертвования в Объединенный благотворительный фонд и варил глинтвейн на Рождество?

Внутренний голос ответил:Это тот Билли Халлек, который как сыр в масле катался? Так он переехал. И адреса не оставил.

– Не надо, – сказал Билли, указав взглядом на интерком.

Бифф быстро отдернул руку и потянулся к ящику стола, как будто и собирался сделать это с самого начала. Вынул из ящика пачку сигарет.

– И в мыслях не было, ха-ха. Закурите, мистер Халлек?

Билли взял сигарету, посмотрел на нее и наклонился, чтобы прикурить. Одна затяжка, и у него закружилась голова.

– Спасибо.

– Насчет двух сотен, наверное, я был не прав…

– Нет, вы были правы, – сказал Билли. По пути сюда он обналичил дорожные чеки на триста долларов, рассудив, что, возможно, придется дать кому-то на лапу. Но ему даже в голову не приходило, по какой причине. Он вытащил из кармана бумажник, достал четыре полтинника и швырнул их на стол рядом с бронзовой кучкой дерьма. – И когда позвонит Пеншли, вы будете молчать?

– Да, сэр! Конечно! – Бифф убрал деньги в ящик стола. – Вы сами знаете!

– Надеюсь, что да, – сказал Билли. – А теперь расскажите мне о цыганах.

Дальше беседа пошла легко; трудной была лишь подготовка к беседе. Цыгане приехали в Бангор десятого июня. Самуэль Лемке, молодой жонглер, и человек, подходивший под описание Ричарда Кросскилла, пришли в контору к Биффу. Он позвонил мистеру Парсонсу и шефу полиции Бангора, после чего Ричард Кросскилл подписал типовой договор краткосрочной аренды – в данном случае на двадцать четыре часа. Кросскилл подписался как секретарь «Корпорации Тадуз», а молодой Лемке стоял у двери кабинета, скрестив мускулистые руки на груди.

– Хорошо они позолотили вам ручку? – спросил Билли.

Бифф приподнял брови:

– В каком смысле?

– Вы получили две сотни от меня, наверняка еще сотню от моей обеспокоенной женушки и друзей – через сотрудника «Бартона», который к вам приходил… И мне любопытно, сколько вам отстегнули цыгане. Как ни крути, вы неплохо срубили деньжат, верно, Бифф?

Бифф на секунду умолк. Потом, не ответив на вопрос, продолжил рассказ.

Кросскилл приходил каждый день продлевать договор. Тринадцатого июня он пришел снова, но Биффу уже позвонили шеф полиции и Парсонс. Начали поступать жалобы от местных жителей. Шеф полиции рассудил, что цыганам пора убираться подобру-поздорову. Парсонс тоже так думал, но сказал, что позволит цыганам задержаться на день-другой, если они чуть поднимут арендную плату – скажем, с тридцати долларов за ночь до пятидесяти.

Кросскилл все это выслушал, покачал головой и молча ушел. Ради интереса Бифф решил съездить на участок Парсонса. Приехал в полдень и как раз успел проводить взглядом отбывающий караван.

– Они направлялись к мосту Чемберлена, – сказал он. – Вот все, что я знаю. Вам, Билл, наверное, тоже пора уходить? Если по правде, вы похожи на ходячую рекламу отпускных туров в Биафру. Смотреть на вас жутко.

Хотя после той первой затяжки Билли больше ни разу не затянулся, он все еще держал сигарету в руке. Теперь он наклонился и затушил ее о бронзовое дерьмо. Тлеющая сигарета скатилась на стол.

– Если по правде, – сказал он Биффу, – мне на вас тоже.

В нем опять закипала злость, и он поспешил выйти из кабинета Биффа Куигли, пока эта злость не толкнула его на необдуманный шаг и не заставила руки заговорить на некоем жутком, безжалостном языке, которым они овладели без его ведома.

Это было двадцать четвертого июня. Цыгане уехали из Бангора по мосту Чемберлена тринадцатого июня. Теперь он отставал на одиннадцать дней. Все ближе… и ближе… но еще далеко.

Он обнаружил, что за мостом, на стороне Брюэра, шоссе номер 15 называют еще и Бар-Харбор-роуд. Похоже, в Бар-Харбор ему и дорога. Для себя Билли решил, что больше не станет общаться с агентами по недвижимости и останавливаться в мотелях первого класса. Даже если сыщики из «Бартона» его обгоняют, Кирк наверняка привлек к его поискам и других вероятных соглядатаев.

Тринадцатого июня цыгане проехали сорок четыре мили и остановились в Элсуэрте, где им разрешили расположиться на пустовавшей ярмарочной площади и пробыть там три дня. Потом они переправились на другой берег реки Пенобскот, приехали в Бакспорт и через три дня двинулись дальше по побережью.

Все это Билли узнал двадцать пятого; цыгане уехали из Бакспорта вечером девятнадцатого.

Теперь он отставал всего на неделю.

Обстановка в Бар-Харборе и вправду была сумасшедшей, как предупреждала его официантка, и Билли подумал, что в ее словах содержался невольный намек на главный изъян этого дивного курортного городка.Но самый главный наркотик – все лето до самого Дня труда – непрестанный уличный карнавал. Почти все городки в вашем списке такие, мистер, но Бар-Харбор – вне конкуренции… Раньше я туда ездила постоянно, в июле или в августе. Но теперь уже возраст не тот.

Кажется, у меня тоже, подумал Билли. Он сидел на скамейке в парке, одетый в хлопчатобумажные летние брюки, футболку с надписью «У БАНГОРА ЕСТЬ ДУША» и спортивную куртку, висевшую на нем, как на костяной вешалке. Ел мороженое и привлекал к себе слишком много внимания.

Он ужасно устал. Недавно он сделал тревожное открытие, что теперь ощущает усталость и слабостьвсегда, если только в нем не пробуждается злость. Сегодня утром, когда он поставил машину и принялся показывать фотографии, он пережил кошмарный момент дежавю: его брюки начали сползать с бедер. Excusez-moi, мысленно поправился он,сползать с несуществующих бедер. Эти брюки он купил в Рокленде. Обхват талии – двадцать восемь дюймов. Продавец сказал (несколько нервно), что для такого, как Билли, трудно подобрать подходящие брюки в магазине готового платья, потому что размер его талии почти детский, а длина штанины по внутренней стороне – вполне взрослая, тридцать два дюйма, и в мире не то чтобы много тринадцатилетних подростков ростом шесть футов и два дюйма.

Сейчас он просто сидел на скамейке, ел фисташковое мороженое, ждал, когда восстановятся силы, и пытался понять, почему его так угнетает этот прелестный маленький городок, где невозможно поставить машину и почти невозможно пройти по тротуару.

Олд-Орчард был вульгарен, но эта вульгарность была прямодушной, бесшабашно веселой и откровенной; ты знал, что призы, выигранные на аттракционах, – никчемное барахло, которое развалится сразу, как только возьмешь его в руки, а все купленные сувениры – такое же барахло, которое развалится сразу, как только ты отойдешь от торговца ровно на то расстояние, когда тебе будет лень возвращаться и требовать деньги назад. В Олд-Орчарде многие женщины были старыми и почти все были толстыми. Некоторые носили до неприличия крошечные бикини, но большинство щеголяло в допотопных купальниках, словно пришедших из пятидесятых годов: смотришь на их колышущиеся телеса, распирающие ткань купальных костюмов, и представляешь подводные лодки под жутким давлением на глубине много больше расчетной. Если ткань все-таки лопнет, жир полетит во все стороны.

Здесь пахло пиццей, мороженым, жареным луком, иногда – нервной рвотой, если кого-то из малышни укачает на аттракционах. Большинство автомобилей, медленно разъезжавших по вечно запруженным улочкам Олд-Орчарда, были старыми, с проржавевшими снизу дверями, и, как правило, слишком большими. У многих подтекало масло.

Да, Олд-Орчард был вульгарен, но в нем была некая трогательная наивность, которая напрочь отсутствовала в Бар-Харборе.

Вообще весь Бар-Харбор был настолько противоположен Олд-Орчарду, что Билли казалось, будто он попал в Зазеркалье. Здесь почти не было старых женщин, а толстых женщин не было вовсе; женщин в купальниках насчитывались единицы. Кажется, в Бар-Харборе существовала своя обязательная униформа: теннисные платья с белыми кроссовками или выцветшие джинсы и регбийные майки. Старых машин было очень мало, американских – и того меньше. Сплошные «саабы», «вольво», «ниссаны», «БМВ» и «хонды». У всех на бамперах красовались наклейки с крупными надписями вроде «РАСЩЕПЛЯЙТЕ ЖИРЫ, А НЕ АТОМЫ», «США, ВОН ИЗ САЛЬВАДОРА» или «ЗА ЛЕГАЛИЗАЦИЮ ТРАВКИ». Было много велосипедистов. Они ловко лавировали среди неспешной толпы на своих дорогих двухколесных конях с десятью скоростями, носили поляризационные солнцезащитные очки и козырьки от солнца, сверкали безупречными улыбками и слушали музыку в плеерах «Сони». Вдалеке у причала высился целый лес мачт – это были не толстые тусклые мачты рыбацких лодок, а тонкие белые мачты прогулочных яхт, которые встанут в сухие доки в начале сентября, сразу после Дня труда.

Здешняя публика была молодой, очень неглупой, по-модному либеральной и богатой. Любила повеселиться всю ночь напролет. Билли заранее забронировал номер в мотеле «Френчманс-Бэй» и не спал почти до рассвета, слушая противоборство рок-музыки, доносившейся из шести или даже восьми разных баров. Количество сообщений о дорожных авариях и разбитых машинах – в основном из-за вождения в нетрезвом виде – в местной газете было весьма впечатляющим и слегка страшноватым.

Билли наблюдал за фрисби, летавшим над толпами стильно одетых молодых людей, и размышлял:Хочешь знать, почему тебя так угнетает это место и эти люди? Я тебе расскажу. Они учатся жить в городах вроде Фэрвью, вот почему. Они закончат учебу и женятся на женщинах, которые приблизительно в то же время завершат свои первые бурные романы и поймут, чего им надо от жизни. Они поселятся на многочисленных Лантерн-драйвах Америки. Приобретут себе красные штаны для гольфа. И каждая новогодняя вечеринка станет поводом потрогать за грудь чужих жен.

– Да, это грустно, – пробормотал он, и проходившая мимо парочка странно на него посмотрела.

Они все еще здесь.

Да. Они были здесь. Мысль пришла так естественно, так уверенно, что он даже не удивился и не особенно разволновался. Он отставал на неделю – сейчас цыгане могли быть уже в Приморских провинциях, а то и на полпути на юг по побережью; если судить по их прежнему темпу передвижений, они давно должны были уехать отсюда, тем более что власти фешенебельного Бар-Харбора, где даже самые скромные сувенирные лавки походили на демонстрационные залы дорогих аукционов в Ист-Сайде, явно не потерпели бы в городе шайку чумазых цыган. Все верно. Но они были здесь, и он это знал.

– Я тебя чую, старик, – прошептал он.

Конечно, ты его чуешь. Так и было задумано.

От этой мысли ему стало не по себе. Он поднялся, выкинул в урну свой недоеденный рожок и вернулся к киоску с мороженым. Киоскер явно не обрадовался его возвращению.

– Не могли бы вы мне помочь? – спросил Билли.

– Наверное, нет, – отозвался мороженщик, с отвращением глядя на Билли.

– А вдруг все-таки да?

Билли был совершенно спокоен. На него снизошло ощущение полной предопределенности происходящего – не дежавю, а именно предопределенности. Мороженщик хотел отвернуться, но Билли удержал его взглядом – теперь у него появилась такая способность, словно он сам превратился в некое сверхъестественное существо. Он достал из кармана пачку фотографий, уже изрядно засаленных и потрепанных по краям. Разложил их на прилавке киоска, будто карты Таро для гадания.

Мороженщик глянул на снимки, и Билли вовсе не удивился, приметив в его глазах узнавание. Удовольствия от этого не было – лишь тихий страх, как бывает, когда кончается действие местной анестезии и ты ждешь, что сейчас грянет боль. В воздухе отчетливо пахло солью, над пристанью кричали чайки.

– Этотдед, – сказал мороженщик, завороженно глядя на фотографию Тадуза Лемке. – Этот дед… ну и страшилище!

– Они еще здесь?

– Да. Я думаю, да. Полиция вышвырнула их из города на второй день, но они договорились с каким-то фермером из Текнора, он их пустил на свое поле. Это вглубь от побережья. Я их видел в Харборе. Здешние копы сразу взялись за дело, налепили им штрафов за разбитые задние фары и прочее. Ну, они намек поняли.

– Спасибо. – Билли принялся собирать фотографии.

– Еще мороженого не хотите?

– Нет, спасибо.

Страх нарастал, но теперь появилась и злость – гулкий пульс ярости, ставший фоном для всего остального.

– Тогда, может быть, вы пойдете своей дорогой, мистер? А то вы мне распугаете всех покупателей.

– Да, – сказал Билли. – Наверное, да.

Он вернулся к машине. Усталость как рукой сняло.

В тот же вечер, в четверть десятого, Билли припарковал арендованный автомобиль на грунтовой обочине шоссе номер 37-A, уходившего на северо-запад от Бар-Харбора. Он стоял на вершине холма, морской бриз трепал его волосы. Одежда, свисавшая с него мешком, хлопала на ветру. Тот же ветер доносил до него отголоски рок-музыки из Бар-Харбора, где уже начиналось ночное веселье.

Внизу, с правой стороны холма, горел большой костер, окруженный кольцом легковых автомобилей, фургонов и микроавтобусов. Билли различал силуэты людей, сидевших вокруг огня, – периодически кто-то вставал и проходил перед пламенем плоской черной фигурой, будто вырезанной из картона. Слышался гул разговоров и смех.

Он их догнал.

Старик там, внизу. Ждет тебя, Билли. Он знает, что ты здесь.

Да. Конечно, он знает. Старик мог бы увести свой табор за край земли – по крайней мере куда-то туда, где их никогда не нашел бы Билли Халлек, – если бы захотел. Но он замыслил иное. Ему надо было заставить Билли побегать по побережью от самого Олд-Орчарда.Вот чего он хотел.

Вновь пришел страх, струящийся дымом по всем пустотам внутри его тела и разума, – кажется, он теперь сплошь состоял из пустот. Но злость тоже была.

Я сам этого хотел – и, возможно, я сумею его удивить. Он ожидает от меня страха, и только страха. Но злость… может стать для него неожиданностью.

Билли оглянулся на машину, секунду подумал, покачал головой и пошел вниз по склону холма, прямо к костру.