На ночь он остановился в Провиденсе. Он позвонил в контору и продиктовал автоответчику сообщение для Кирка Пеншли: не мог бы тот переслать все имеющиеся фотографии цыган и всю информацию об их машинах, включая регистрационные и заводские номера, в отель «Шератон» в Южном Портленде, штат Мэн?

Автоответчик добросовестно повторил его сообщение – маленькое чудо, по мнению Билли, – и он отправился в кровать. От Фэрвью до Провиденса – меньше полутора сотен миль, но дорога его измотала. Он уснул сразу и впервые за много недель спал без сновидений. Утром он обнаружил, что в ванной его гостиничного номера нет весов. Спасибо, Господи, за малые милости, подумал Билли Халлек.

Он быстро оделся, а когда зашнуровывал ботинки, с удивлением понял, что тихонько насвистывает. В половине девятого он выехал на автостраду и уже в половине седьмого вселился в «Шератон» напротив большого торгового центра. Там его дожидалось сообщение от Пеншли:Информация уже на подходе, но есть сложности. Может занять день или два.

Прекрасно, подумал Билли. Два фунта в день, Кирк, какого черта… через три дня я потеряю примерный эквивалент массы одной упаковки из шести банок пива, через пять дней – пакета муки средних размеров. Не спеши, друг, спешки нет.

«Шератон» в Южном Портленде располагался в круглом здании, и номер Билли напоминал клиновидный кусок пирога. Его перегруженный разум, который до этого как-то справлялся, грозил сломаться на спальне, сходящейся в точку. Билли жутко устал, у него разболелась голова. Ресторан он сейчас точно не выдержит… особенно если обеденный зал тоже сходится в точку. Он заказал ужин в номер.

Он как раз вышел из душа, когда в дверь постучал официант. Билли накинул халат, предусмотрительно предоставленный администрацией («НЕ УКРАДИ», – было написано на маленькой карточке, торчавшей из кармана), и крикнул:

– Одну секунду!

Халлек открыл дверь… и впервые по-настоящему осознал, как должны себя чувствовать цирковые уродцы. Ощущение было не из приятных. Официант, совсем юный парнишка не старше девятнадцати лет, с всклокоченными волосами и впалыми щеками, явно косил под британских панк-рокеров. Самый обыкновенный парнишка. Он смотрел на Билли совершенно пустыми глазами, с равнодушием человека, который за каждую смену видит сотни мужчин в гостиничных халатах; его взгляд наверняка прояснится, когда он посмотрит на чек, чтобы узнать, сколько там чаевых, но это будет единственное проявление интереса. А потом глаза парня слегка округлились, и в его взгляде промелькнул испуг, почти ужас. Лишь на мгновение; взгляд официанта вновь сделался равнодушным. Но Билли все видел.

Ужас. Это был почти ужас.

И выражение испуга осталось, пусть и хорошо спрятанное. Билли подумал, что различает его лишь потому, что к нему добавился еще один элемент – зачарованное изумление.

На миг они оба застыли, сцепившись в неловком и нежелательном взаимодействии зрителя и диковины. У Билли слегка закружилась голова. Он подумал о Дункане Хопли, сидевшем в темноте в своем милом домике на Риббонмейкер-лейн.

– Ну давай, заноси, – резко произнес он. Получилось грубо, но ему хотелось скорее прервать эту паузу. – Или будешь весь вечер стоять на пороге?

– Нет, сэр, – пролепетал официант. – Извините.

Он густо покраснел, и Билли стало его жалко. Он никакой не панк-рокер, не отмороженный малолетний преступник, пришедший в цирк посмотреть на живых крокодилов, а всего лишь обычный студент, нашедший себе подработку на лето, и неудивительно, что он испугался при виде совсем исхудавшего человека, который может быть – или не быть – чем-то болен.

Старик меня проклял во многих смыслах, подумал Билли.

Этот мальчик не виноват, что Билли Халлек, прибывший из Фэрвью, штат Коннектикут, отощал почти до того состояния, когда уже можно записываться в цирковые уродцы. Билли дал ему лишний доллар на чай и поспешил поскорее его выпроводить. Потом пошел в ванную, встал перед зеркалом и медленно распахнул на себе халат, как образцовый эксгибиционист, практикующийся перед выходом в свет. Бросившись открывать дверь, он запахнул халат наспех и завязал пояс свободно, так что осталась видна вся грудь и часть живота. Уже этого было достаточно, чтобы повергнуть в шок юного официанта. Хорошо, что никто не видел Билли сейчас, когда он стоял перед зеркалом, распахнув халат.

Ребра выпирали настолько отчетливо, что их можно было пересчитать. Ключицы напоминали два костяных гребня, туго обтянутых кожей. Скулы выдавались вперед. Грудина торчала шишковатым узлом, живот был глубокой впадиной, кости таза походили на какие-то жуткие шарнирные дужки. Ноги остались почти такими же, как и прежде, – они никогда не были особенно толстыми. Но выше пояса он действительно превращался в циркового урода, в живой ходячий скелет.

Сто фунтов, подумал он. Всего-то и нужно, что сбросить сто фунтов, чтобы выманить пресловутый скелет из шкафа. Теперь ты знаешь, как тонка грань между тем, что всегда принималось как должное – и ты был уверен, что так будет до скончания дней, – и полнейшим безумием. Да, теперь знаешь. Ты пока что выглядишь нормально – ну, более-менее нормально – в одежде, но сколько еще пройдет времени, прежде чем на тебя одетого люди будут смотреть точно так же, как сегодня смотрел официант? Неделя? Две недели?

Голова разболелась еще сильнее, и хотя раньше ему ужасно хотелось есть, сейчас аппетит напрочь пропал. Он плохо спал и поднялся ни свет ни заря. Он не насвистывал, когда одевался.

Он решил, что Кирк Пеншли и детективы из «Бартона» были правы: цыгане будут держаться вблизи побережья. Летом в Мэне вся жизнь сосредоточена на побережье, куда съезжаются толпы туристов. Они приезжают сюда искупаться в слишком холодной воде, позагорать (мелкий дождь и туман здесь не редкость, но туристы об этом не помнят), поесть лобстеров и мидий, накупить пепельниц с изображением чаек, посетить летние театры в Оганквите и Брансуике, сфотографировать маяки в Портленде и Бристоле или просто потусоваться на модных курортах вроде Рокпорта, Камдена и, конечно, Бар-Харбора.

Туристы съезжаются на побережье и привозят с собой пачки долларов, которые жгут им карманы. Значит, здесь же будут и цыгане – но где конкретно?

Билли составил список из полусотни приморских городков и спустился вниз. Бармен приехал из Нью-Джерси и не знал ничего, кроме Эсбери-Парка, но Билли нашел официантку, прожившую в Мэне всю жизнь, хорошо знавшую побережье и любившую поговорить.

– Я ищу знакомых и уверен, что они где-то на побережье. Но не на шикарном курорте, а, скорее… скорее…

– В каком-нибудь отвязном городке? – подсказала она.

Билли кивнул.

Официантка склонилась над его списком.

– Олд-Орчард-Бич, – сказала она. – Самый отвязный из всех отвязных городков. Там все лето сплошной карнавал, столько всего происходит, что ваших друзей никто и не заметит, разве что у них у каждого по три головы.

– А другие места?

– Ну… в летние месяцы все приморские городки встают на уши. Вот, например, Бар-Харбор. Все, кто там не бывал, почему-то считают, что это шикарный курорт… для респектабельных богачей, разъезжающих на «роллс-ройсах».

– А он не такой?

– Нет. Френчманс-Бэй – может быть. Но не Бар-Харбор. Зимой это самый обычный вымерший городок, где прибытие парома в десять двадцать пять становится главным событием дня. Но летом Бар-Харбор – сумасшедшее место. Как Форт-Лодердейл во время весенних каникул: сплошные неформалы, фрики и престарелые хиппи. Если ветер дует в нужную сторону, можно встать на пляже в северо-восточной гавани, сделать глубокий вдох и забалдеть от всей дури, курящейся в Бар-Харборе. Но самый главный наркотик – все лето до самого Дня труда – непрестанный уличный карнавал. Почти все городки в вашем списке такие, мистер, но Бар-Харбор – вне конкуренции.

– Я понял, – улыбнулся Билли.

– Раньше я туда ездила постоянно, в июле или в августе. Но теперь уже возраст не тот.

Улыбка Билли сделалась задумчивой. Официантка выглядела не старше двадцати трех лет.

Он дал ей пять долларов чаевых; она пожелала ему приятного отдыха и удачи в поисках друзей. Билли кивнул, хотя впервые засомневался в успехе всего предприятия.

– Вы не обидитесь, если я дам вам совет, мистер?

– Совсем не обижусь, – ответил Билли, решив, что она собиралась ему подсказать, откуда лучше начать поиски, хотя для себя он уже все решил.

– Вам бы не помешало немного поправиться, – сказала она. – Ешьте больше мучного, особенно макарон. Моя мама сказала бы вам то же самое. Ешьте больше макарон. Набирайте вес.

* * *

Плотный бумажный конверт с фотографиями и информацией о машинах прибыл к Халлеку на третий день его пребывания в Южном Портленде. Он медленно перебирал фотографии, подолгу рассматривая каждый снимок. Вот молодой жонглер; тоже Лемке. Самуэль Лемке. Он смотрел в объектив бескомпромиссно-открытым взглядом, в котором читалась готовность к искренней дружбе, но также и к злости и хмурому упрямству. Вот прелестная девушка, стрелявшая из рогатки по прикрепленной к мольберту мишени, – и да, на снимке она была такой же красивой, какой ее помнил Халлек. Ее звали Анджелина Лемке. Он положил ее фотографию рядом с фотографией Самуэля Лемке. Брат и сестра. Внуки Сюзанны Лемке? Правнуки Тадуза Лемке?

Вот пожилой цыган, раздававший листовки: Ричард Кросскилл. Еще несколько Кросскиллов. Стэнчфилды. Старберды. Еще несколько Лемке. А потом… почти в самом низу…

Да, это он. Глаза в двойной сетке глубоких морщин – темные, умные и спокойные. На голове – платок, завязанный у левой щеки. В морщинистых губах дымится сигарета. Нос – влажный разверстый кошмар, гниющий и жуткий.

Билли смотрел на фотографию, словно загипнотизированный. В облике старика было что-то знакомое, но Билли никак не мог сообразить, что именно. А потом понял. Тадуз Лемке напоминал ему тех стариков из рекламы йогуртов «Данон»: стариков из Грузии, которые курили сигареты без фильтра, пили крепкий самогон и доживали до невероятных ста тридцати, ста пятидесяти, ста семидесяти лет. В голове всплыла строчка из песни Джерри Джеффа Уолкера о мистере Бодженглсе:Он глядел на меня глазами столетий…

Да. Именно такие глаза были у Тадуза Лемке – глаза столетий. В этих глазах Билли увидел глубинное знание, рядом с которым весь двадцатый век казался лишь бледной тенью. Увидел и вздрогнул.

В тот вечер, когда он встал на весы в ванной своего клиновидного номера, они показали 137.