Остаток дня Билли провел, расхаживая взад-вперед по прохладному кондиционируемому дому, мельком поглядывая на свое новое отражение в зеркалах и полированных поверхностях.

Восприятие себя в гораздо большей степени, чем мы полагаем, зависит от нашего представления о собственной комплекции.

Эта мысль совершенно его не утешила.

Моя самооценка зависит от того, сколько места я занимаю в пространстве? Господи, это как-то обидно и вообще унизительно. Всякий может взять томик трудов Эйнштейна и расхаживать с ним под мышкой, чтобы все видели, какой он умный… Но значит ли это, что он сам становится лучше, весомее?

Строчка из стихотворения Томаса Элиота неотвязно звенела у него в голове, как далекий воскресный колокол:Но это все не то, совсем не то. Вот именно, что не то. Идея телесной дородности как показателя благодати, несомненного признака ума и доказательства Божьей любви исчерпала себя примерно в то время, когда не в меру упитанный Уильям Говард Тафт передал президентство худосочному – почти дистрофичному – Вудро Вильсону.

Восприятие реальности в гораздо большей степени, чем мы полагаем, зависит от нашего представления о собственной комплекции.

Да, реальности. Это уже ближе к истине. Когда видишь, как тебя стирают на нет фунт за фунтом – словно сложное уравнение с доски, знак за знаком, строку за строкой, – это не может не отразиться на твоем восприятии реальности. И твоей личной реальности, и реальности в целом.

Он был жирным – не грузным, даже не толстым, а именно жирным, как боров. Потом стал полноватым, потом нормальным (если такое понятие вообще существует; хотя «Три балбеса» из клиники Глассмэна считают, что да), потом худым. Но теперь худоба начала обретать качество нездоровой. Он становился тощим. А что будет дальше? Видимо, крайнее истощение. Кожа да кости. А потом что-то и вовсе невообразимое.

Он не особенно переживал насчет вероятной отправки в дурдом; такие дела быстро не делаются. Однако последний разговор с Хьюстоном очень ясно ему показал, как далеко все зашло и насколько мала вероятность, что ему кто-то поверит – и сейчас, и потом. Он хотел позвонить Кирку Пеншли – это была почти неодолимая потребность, хотя он знал, что если сыщики что-то найдут, Кирк позвонит ему сам.

Вместо того чтобы звонить Кирку, он позвонил в Нью-Йорк, разыскав нужный номер в телефонной книжке. Имя Ричарда Джинелли постоянно всплывало у него в голове с самого начала этой истории – и теперь пришло время ему позвонить.

На всякий случай.

– «Три брата», – объявил голос в трубке. – Сегодня в нашем специальном меню: телятина по-сицилийски и наш фирменный вариант «Фетучини Альфредо».

– Меня зовут Уильям Халлек, и мне хотелось бы поговорить с мистером Джинелли, если он сейчас не занят.

После короткого раздумья голос в трубке произнес:

– Халлек.

– Да.

Трубку положили на стол. Билли смутно различал звон и грохот посуды. Кто-то ругался по-итальянски. Кто-то смеялся. Как и все остальное в его нынешней жизни, звуки казались далекими и почти нереальными.

Наконец трубку подняли.

– Уильям! – Билли снова подумал, что Джинелли был единственным человеком на свете, кто называл его полным именем. – Как жизнь, дружище?

– Я похудел.

– Ну, так это же здорово, – сказал Джинелли. – Ты был слишком толстым, Уильям. Ты уж прости, но и впрямь слишком толстым. Сколько ты сбросил?

– Двадцать фунтов.

– Ого! Поздравляю! И твое сердце будет тебе благодарно. Тяжело было худеть? Не говори, я сам знаю. Эти чертовы калории вцепятся так, что и не отдерешь. У вас, бледнолицых ирландских кровей, они откладываются на пузе. У нас, итальяшек, прямиком на седалище. Однажды нагнешься завязать шнурки, и штаны треснут по шву на заднице.

– На самом деле было не тяжело.

– Заходи как-нибудь к «Братьям», Уильям. Я тебя накормлю моим собственным фирменным блюдом. Цыпленок по-неаполитански. Съешь одну порцию – и опять наберешь все, что сбросил.

– Пожалуй, поймаю тебя на слове, – сказал Билли и улыбнулся. Он увидел свое отражение в зеркале на стене и сам испугался своей улыбки: слишком много зубов, слишком сильно они выпирают вперед. Он перестал улыбаться.

– Давай. Я всерьез говорю. Я соскучился. Давно мы не виделись, дружище. А жизнь коротка, вот я о чем. Жизнькоротка, верно?

– Да, ты прав.

Джинелли чуть понизил голос:

– Я слышал, у тебя были какие-то неприятности в Коннектикуте. – Он произнес «Коннектикут» так, будто это где-то в Гренландии, подумал Билли. – Я прямо расстроился, когда узнал.

– Как ты узнал? – спросил Билли, искренне испугавшись. В местной газете Фэрвью была небольшая заметка – все пристойно, без указания имен, – а в нью-йоркских газетах вообще ничего не писали об этой истории.

– Я держу ухо востро, – отозвался Джинелли.

Потому что в этом вся суть: держать ухо востро, подумал Билли и невольно поежился.

– У меня сейчас некоторые проблемы в связи с этим делом, – сказал Билли, тщательно подбирая слова. – Проблемы… не юридического характера. Та женщина… ты же знаешь о женщине?

– Да. Я слышал, это была цыганка.

– Да, цыганка. Ее муж… устроил мне неприятности.

– Как его звать?

– Лемке, как я понимаю. Я попробую сам разобраться, но я подумал… если вдруг у меня не получится…

– Да-да, конечно. Ты мне позвони. Может быть, я смогу что-нибудь сделать, может быть, не смогу. А может, решу, что мне это неинтересно. Дружба дружбой, а бизнес есть бизнес, вот я о чем. Понимаешь?

– Да, понимаю.

– Иногда дружба и бизнес пересекаются, иногда – нет. Верно я говорю?

– Да.

– Этот парень пытается тебя достать?

Билли замялся.

– Я пока не хочу ничего говорить, Ричард. Тут все очень странно. Но… Да, он меня достает. Причем очень сильно.

– Черт, Уильям, нам надо поговорить прямо сейчас!

Теперь в голосе Джинелли явственно слышалась тревога. Билли почувствовал, как на глаза навернулись горячие слезы, и быстро смахнул их рукой.

– Спасибо, Ричард… Я тебе очень признателен, честное слово. Но сначала я все же попробую сам разобраться. Я даже не знаю, чего хочу от тебя.

– Если что, ты звони, Уильям. В любое время. Идет?

– Идет. И еще раз спасибо. – Он помедлил. – Скажи мне, Ричард… Ты человек суеверный?

– Я? Ты спрашиваешь у меня, старого итальянца, суеверный ли я человек? Уильям, я вырос в семье, где все женщины славили Деву Марию, и молились всем известным и неизвестным святым, и завешивали зеркала, когда кто-нибудь умирал, и делали пальцами знаки от дурного глаза на любую ворону и черную кошку, перешедшую им дорогу, – и ты задаешьмне такие вопросы?

– Да, задаю, – сказал Билли и невольно заулыбался.

Теперь голос Ричарда Джинелли зазвучал жестко, решительно и без намека на юмор:

– Я верю только в две вещи, Уильям. Оружие и деньги, вот в них я и верю. Можешь меня цитировать. Суеверный? Кто угодно, но только не я, дружище. Ты меня с кем-то спутал.

– Хорошо, – сказал Билли и опять улыбнулся. По-настоящему улыбнулся впервые почти за месяц, и это было приятно –чертовски приятно.

В тот же вечер, вскоре после того, как вернулась Хайди, позвонил Пеншли.

– Твои цыгане заставили нас побегать, – сказал он. – Ты уже должен сыскному агентству почти десять тысяч, Билл. Не пора закругляться?

– Сначала скажи, что ты выяснил, – попросил Билли. У него вдруг вспотели ладони.

Пеншли заговорил сухим голосом старшего руководителя.

Сначала цыгане поехали в Грино, город в Коннектикуте милях в тридцати к северу от Милфорда. Через неделю их выгнали из Грино, и они двинулись в Потакет, неподалеку от Провиденса в штате Род-Айленд. Из Потакета – в Этлборо, штат Массачусетс. В Этлборо одного из них арестовали за нарушение общественного порядка, и он сбежал сразу, как только его выпустили под залог.

– Как я понимаю, произошло следующее, – сказал Пеншли. – Один из тамошних жителей, вроде как известный городской хулиган, проиграл десять долларов на цыганском «Колесе фортуны». Он заявил парню, крутившему колесо, что тут все подстроено и что он этого так не оставит. Через два дня он приметил того цыгана на выходе из круглосуточного магазина. Они поругались, потом подрались на стоянке. Двое свидетелей из приезжих заявили, что драку начал местный. Еще двое свидетелей, уже из местных, заявили, что первым начал цыган. Как бы там ни было, арестовали цыгана. Когда он сбежал, не дожидаясь суда, местные стражи закона были только рады. Они сэкономили на судебных расходах, а цыгане убрались из города сами.

– Так обычно и происходит, да? – спросил Билли. Его вдруг бросило в жар, кровь прилила к щекам. Почему-то он был уверен, что цыган, арестованный в Этлборо, – тот самый молодой парень, что жонглировал кеглями в городском парке Фэрвью.

– Да, именно так, – согласился Пеншли. – Цыгане знают расклад: обвиняемый смылся – местные копы довольны. Никто не будет объявлять беглеца в розыск. Это как вынуть соринку из глаза. Она очень мешает, только о ней постоянно и думаешь. А потом слезы ее вымывают, и все – боль прошла. А уж куда делась соринка, тебя не волнует.

– Значит, соринка, – сказал Билли. – Тот цыган был для них просто соринкой?

– Для полиции Этлборо – да. Мне продолжать, Билл, или сначала обсудим бедственное положение национальных меньшинств?

– Продолжай.

– Цыгане остановились в Линкольне, штат Массачусетс. Пробыли там недолго, на третий день их турнули.

– Каждый раз та же самая группа? Ты уверен?

– Да. Те же самые автомобили. У меня полный список, с регистрационными номерами – в основном делавэрскими или техасскими. Зачитать?

– Потом. Не сейчас. Давай дальше.

В общем-то Пеншли уже почти все рассказал. Цыгане приехали в Ревир, к северу от Бостона, пробыли там десять дней и уехали сами. Четыре дня в Портсмуте, штат Нью-Хэмпшир… а потом они просто исчезли.

– Мы можем их разыскать, если хочешь, – сказал Пеншли. – Мы сейчас отстаем меньше чем на неделю. Поисками занимаются трое лучших сотрудников «Бартона». Они считают, что твои цыгане почти наверняка где-то в Мэне. Они движутся по побережью параллельно Девяносто пятому шоссе, от самого Коннектикута – даже от Каролин, как удалось выяснить людям Грили. Похоже на цирковые гастроли. Видимо, они собираются обработать туристические места в южном Мэне, вроде Оганквита и Кеннебанкпорта, потом двинутся в Бутбей-Харбор и закончат в Бар-Харборе. А в конце туристического сезона вернутся на зиму во Флориду или на побережье Техаса.

– Среди них есть старик? – спросил Билли, стиснув трубку в руке. – Лет восьмидесяти. С жутким носом… то ли рак, то язва, то ли еще что-нибудь.

Шелест перелистываемых бумаг затянулся на целую вечность. Потом:

– Тадуз Лемке, – спокойно произнес Пеншли. – Отец той цыганки, которую ты сбил. Он с ними, да.

–Отец? – выдохнул Халлек. – Не может быть, Кирк! Она была старой, ей было лет семьдесят или семьдесят пять…

– Тадузу Лемке сто шесть лет.

На мгновение Билли утратил дар речи. Его губы беспомощно двигались, но с них не срывалось ни звука. Он весь побелел, будто увидел призрака, лезущего к нему с поцелуями. Наконец он сумел выдавить:

– Не может быть.

– Возраст, конечно, завидный, – сказал Кирк Пеншли, – но не то чтобы совсем уж невероятный. Они все на учете, у всех есть документы. Цыгане, знаешь ли, давно не скитаются дикими караванами по Восточной Европе, хотя, наверное, самым старшим из них – как этот дед Лемке – именно этого и хотелось бы. У меня для тебя подготовлены фотографии… номера социального страхования… отпечатки пальцев, если вдруг надо. Лемке по-разному заявляет свой возраст: и сто шесть, и сто восемь, и сто двадцать лет. Я склоняюсь к ста шести, поскольку это согласуется с информацией по социальному страхованию, которую добыли ребята из «Бартона». Сюзанна Лемке была его дочерью, это точно. И кстати, не знаю, важно тебе или нет, но на всех игорных лицензиях, которые им приходится получать, он фигурирует как «президент “Тадуз-компани”». Это значит, что он у них в племени главный. Или в таборе… или как там оно называется?

Егодочь? Дочь Лемке? Для Билли это меняло все. А если бы кто-то сбил Линду? Если бы кто-то переехал Линду на улице, как дворняжку?

– …лавочку?

– Что? – Он попытался вернуться к реальности и Кирку Пеншли.

– Я говорю, не пора ли сворачивать лавочку? Ты и так уже изрядно потратился, Билл.

– Скажи им, пожалуйста, пусть пока продолжают искать, – ответил Билли. – Я тебе позвоню через четыре дня… нет, через три… узнать, есть ли новости.

– Да не надо звонить, – сказал Пеншли. – Если…когда люди «Бартона» их обнаружат, ты узнаешь об этом первым.

– Меня не будет в Фэрвью, – медленно проговорил Халлек.

– Да? – Голос Пеншли стал подчеркнуто скучным. – А где ты будешь?

– В отъезде, – ответил Халлек и поспешил завершить разговор. Потом он еще долго сидел неподвижно, и только мысли вихрем неслись в голове, а пальцы – оченьтонкие пальцы – нервно барабанили по столу.