Линда уехала.

Хайди, чьи крошечные морщинки у глаз и рта теперь сделались глубже от напряжения (она дымила как паровоз, заметил Билли, одну «Вантидж‐100» за другой), сказала Халлеку, что отправила Линду к ее тете Роде, в округ Уэстчестер.

– Я это сделала по двум причинам, – сказала Хайди. – Во-первых, ей надо… ей надо отдохнуть от тебя, Билли. От того, что с тобой происходит. Она с ума сходит от беспокойства. Дошло до того, что я не сумела ее убедить, что у тебя нет никакого рака.

– Ей надо поговорить с Кэри Россингтоном, – пробормотал Билли, заходя в кухню, чтобы включить кофеварку. Ему отчаянно хотелось кофе – крепкого, черного и без сахара. – Они найдут общий язык.

– Что? Я не слышу.

– Ничего. Я хочу сварить кофе.

– Она плохо спит, – продолжила Хайди, когда он вернулся в гостиную. Она нервно сплетала и расплетала пальцы. – Ты понимаешь?

– Да, – сказал Билли, и он действительно понимал… но все равно в сердце как будто вонзилась заноза. Он подумал, а понимает ли Хайди, что Линда нужна ему рядом, что ему сейчас необходима любая поддержка. Впрочем, да: как бы он сам ни нуждался в поддержке, он не имеет морального права травмировать дочь и разрушать ее психологическое равновесие. Тут Хайди права. Права, несмотря ни на что.

В сердце вновь вспыхнула жгучая ненависть к Хайди. Мамуля отправила доченьку к тетке сразу, как только Билли позвонил и сказал, что едет домой. Почему? Потому что страшила-папуля сейчас вернется! Не убегай с воплями, детка, это всего лишь Тощий Человек…

Почему в этот день? Почему ты выбрала именно этот день?

– Билли? С тобой все в порядке? – Голос Хайди прозвучал как-то странно, робко и нерешительно.

Господи! Вот же глупая сучка! Ты замужем за Непостижимо Худеющим Человеком, и ты спрашиваешь, все ли со мной в порядке?!

– Да вроде в порядке. А что?

– У тебя сейчас был такой вид… очень странный.

Да неужели? Почему в этот день, Хайди? Почему ты выбрала именно этот день, чтобы залезть мне в штаны после стольких лет благочинного секса в темноте?

– Ну, я в последнее время и чувствую себя странновато, – сказал Билли и подумал:Прекрати, друг мой. Успокойся. Уже бессмысленно злиться. Сделанного не воротишь.

Но успокоиться было непросто. Особенно глядя на Хайди, которая нервно курила одну сигарету за другой, но выглядела при этом прекрасно, вполне здоровой и бодрой, и…

Прекрати, Билли. Надо остановиться.

Хайди отвернулась и затушила сигарету в хрустальной пепельнице.

– И вторая причина… ты от меня что-то скрываешь, Билли. Что-то связанное с твоим состоянием. Ты иногда разговариваешь во сне. Уходишь из дома по вечерам. И я хочу знать. Яимею право знать. – У нее в глазах стояли слезы.

– Ты хочешь знать? – спросил Халлек. – Ты действительно хочешь знать? – Он почувствовал, как его губы скривились в невеселой усмешке.

– Да! Да!

И Билли ей все рассказал.

На следующий день ему позвонил Хьюстон и после долгого бессмысленного пролога перешел к сути дела. Хайди сейчас у него. У них с Хайди был долгий серьезный разговор (Ты предлагал ей угоститься снежком? –хотел спросить Халлек, но решил, что лучше не надо). В результате этого долгого разговора они пришли к выводу, что Билли окончательно съехал с катушек.

– Майк, – сказал Билли, – старый цыган был очень даже реален. Он к нам прикоснулся, ко всем троим: ко мне, Кэри Россингтону и Дункану Хопли. Я понимаю, что люди вроде тебя не верят в сверхъестественное. Но ты должен верить в дедуктивное и индуктивное мышление. И поэтому тебе следует рассмотреть и такую возможность. Он к нам прикоснулся, ко всем троим, и у нас – у всех троих – появились какие-то странные, необъяснимые заболевания. Прежде чем объявлять меня сумасшедшим, ты хотя бы попробуй задуматься над логической связью.

– Билли, никакой связи нет.

– Я просто…

– Я разговаривал с Ледой Россингтон. Она сказала, что Кэри сейчас в клинике Мэйо, лечится от рака кожи. У него уже очень серьезная стадия, но шансы на выздоровление есть. И еще Леда сказала, что в последний раз вы с ней виделись на рождественской вечеринке у Гордонов.

– Она врет!

Хьюстон молчал. Билли услышал какие-то странные звуки на заднем плане… Кажется, это плакала Хайди? Он так крепко сжал телефонную трубку, что у него побелели костяшки пальцев.

– Ты говорил с ней лично или по телефону?

– По телефону. А какая разница?

– Если бы ты ее видел, ты бы сразу все понял. Она выглядит потрясенной до полусмерти.

– Ну… когда у твоего мужа рак кожи, и уже на последней стадии…

– Ты говорил с Кэри?

– Он в отделении интенсивной терапии. Таким пациентам телефонные разговоры разрешены только в экстренной ситуации.

– Я похудел до ста семидесяти, – сказал Билли. – Потерял уже восемьдесят три фунта. По-моему, это достаточно экстренная ситуация.

Тишина в трубке. Кроме тех звуков, что могли быть плачем Хайди.

– Ты с ним поговоришь? Хотя бы попробуешь поговорить?

– Если его врачи разрешат и если он сам захочет со мной говорить, тогда да. Но знаешь, Билли, эти твои галлюцинации…

– ЭТО НЕ ГАЛЛЮЦИНАЦИИ, ТВОЮ МАТЬ!

Не кричи. Господи, только не надо кричать.

Билли закрыл глаза.

– Хорошо, хорошо, – примирительно сказал Хьюстон. – Твояидея. Так лучше? Так вот, эта идея не поможет тебе выздороветь. На самом деле, возможно, эта идея и есть основная причина твоей психогенной анорексии, если это действительно психогенная анорексия, как убежден доктор Йонт. Ты…

– Хопли, – прервал его Билли. Лицо стало мокрым от пота, и он промокнул лоб платком. Ему вспомнилось лицо Хопли, которое было уже не лицом, а рельефной картой ада. Жуткие пламенеющие воспаления, ручейки гноя и страшный неописуемый звук, когда Хопли провел ногтями по щеке. В трубке воцарилось молчание, Хьюстон притих. – Поговори с Дунканом Хопли. Он подтвердит…

– Не могу, Билли. Дункан Хопли покончил с собой два дня назад. Когда ты был в клинике Глассмэна. Застрелился из табельного пистолета.

Халлек крепко зажмурился и покачнулся. Ему стало дурно, как в тот раз, когда он закурил после долгого перерыва. Он ущипнул себя за щеку, чтобы не упасть в обморок.

– Значит, ты знаешь, – сказал он, по-прежнему не открывая глаз. – Ты или кто-то другой… кто его видел.

– Шон Жюрьи его видел, – сказал Хьюстон. – Я звонил ему пару минут назад.

Шон Жюрьи. Что-то замкнуло в голове у Билли – его растерянный, испуганный разум на секунду отключился, – и ему показалось, что Хьюстон сказал «Большое жюри». И только потом до него дошло. Шон Жюрьи, окружной коронер. И, кстати, да, Шон Жюрьи не раз давал показания перед Большим жюри.

От этой мысли ему стало смешно. Билли прикрыл трубку ладонью, чтобы Хьюстон не услышал его смешок; если Хьюстон услышит, то окончательно утвердится во мнении, что Билли сошел с ума.

А тебе очень хочется верить, что я рехнулся, да, Майк? Потому что если я не в своем уме и вдруг начну что-то бубнить о той маленькой скляночке с костяной ложечкой, мне никто не поверит, я правильно понимаю? Конечно, никто не поверит.

Смеяться сразу же расхотелось.

– Ты его спрашивал…

– О подробностях касательно смерти? После тех ужасов, что мне рассказала твоя жена, я специально поинтересовался. – Голос Хьюстона сделался важным и назидательным. – И скажи спасибо, что я промолчал, когда он спросил, почему меня это интересует.

– Что он сказал?

– Что лицо Хопли и вправду выглядит страшновато, но не такой ужас, как ты расписывал Хайди. Судя по описанию Шона, это была вспышка взрослого акне в тяжелой форме, а я лечил Дункана от таких вспышек с тех пор, как впервые с ним встретился в семьдесят четвертом году. Они сильно его угнетали, и это понятно: взрослое акне в тяжелой форме – один из самых психологически тяжких несмертельных недугов среди всех, какие я знаю.

– Ты считаешь, что он впал в депрессию из-за своего внешнего вида и покончил с собой?

– По сути, да.

– Давай уточним, – сказал Билли. – Ты утверждаешь, что это была более-менее обыкновенная вспышка взрослого акне, которым Хопли страдал много лет… и в то же время ты утверждаешь, что он покончил с собой потому, что ему было страшно смотреть на себя в зеркало.Странный диагноз, Майк.

– Я не утверждал, что дело только во вспышке акне. – Теперь голос Хьюстона звучал раздраженно. – Знаешь, как говорится, беда никогда не приходит одна? Обычно они ходят парами, тройками и целыми толпами – и наваливаются все разом. Если смотреть по профессиям, самый высокий уровень самоубийств приходится на психиатров, но полицейские отстают ненамного. Возможно, тут была совокупность нескольких факторов – и эта последняя вспышка акне, вероятно, и стала пресловутой соломинкой, сломавшей спину верблюду.

– Просто ты его не видел, – мрачно сказал Билли. – Это была не соломинка, это был целый Всемирный торговый центр.

– Он не оставил предсмертной записки, и мы уже никогда не узнаем, как оно было на самом деле.

– Господи, – сказал Билли и провел рукой по волосам. – Господи боже.

– К тому же причины самоубийства Дункана Хопли тебя в общем-то и не касаются.

– Меня касаются, – возразил Билли. – Меня – да.

– Мне кажется, что твое подсознание сыграло с тобой злую шутку, Билли. Это комплекс вины в чистом виде. У тебя этот… пунктик насчет цыганских проклятий… и когда ты пришел к Хопли в тот вечер, тебе просто привиделось то, чего не было на самом деле. – Хьюстон снова заговорил мягким, доверительным голосом доброго доктора: – Ты, случаем, не заглядывал в паб «У Энди» перед тем, как пойти к Дункану? Чтобы, так сказать, выпить для храбрости?

– Нет.

– Ты уверен? Хайди говорит, ты частенько бываешь в этом пабе.

– Если бы я там бывал, – сказал Билли, – меня бы там видела твоя жена.

Хьюстон долго молчал, а потом произнес ровным, бесцветным голосом:

– Это был удар ниже пояса, Билли. Впрочем, чего еще ожидать от человека в серьезном нервно-психическом стрессе.

– Нервно-психический стресс. Психогенная анорексия. У вас, докторов, для всего есть названия. Но ты его не видел. Если бы ты его видел… – Билли помедлил, вспомнив пламенеющие прыщи на щеках Дункана Хопли, сочащиеся гноем фурункулы, нос, почти утонувший в жутком вулканическом пейзаже, в который превратилось лицо Хопли.

– Билли, неужели тебе самому не понятно, что твой разум отчаянно ищет логическое объяснение тому, что с тобой происходит? Ты винишь себя в смерти цыганки, и…

– Действие проклятия прекратилось, когда он застрелился, – услышал Билли свой собственный голос. – Может, поэтому он уже и не выглядел так ужасно. Как в тех в фильмах про оборотней, которыми мы засматривались в детстве, Майк. Когда оборотня убивают в зверином обличье, он опять превращается в человека!

На смену растерянности, которую он испытал, узнав о самоубийстве Хопли и его более-менее обыкновенной кожной болезни, пришло возбуждение. Его мысли помчались в новом направлении, исследуя новоявленные вероятности и возможности.

Куда девается проклятие, когда проклятый испускает последний вздох? Черт, с тем же успехом можно спросить, куда девается этот последний вздох умирающего человека. Или его душа. Она уносится прочь. Прочь, прочь, прочь. Может быть, есть какой-нибудь способ прогнать проклятие прочь?

Россингтон – это во‐первых. Россингтон в клинике Мэйо, отчаянно цепляющийся за мысль, что у него рак кожи, потому что альтернатива гораздо страшнее. Когда Россингтон умрет, превратится ли он обратно в …?

Он вдруг заметил, что Хьюстон молчит, а в трубке – где-то на заднем плане – слышатся звуки, неприятные, но очень знакомые… Плач? Хайди плачет?

– Почему она плачет? – прохрипел Билли.

– Билли…

– Дай ей трубку!

– Билли, если бы ты себяслышал…

– Черт возьми, дай ей трубку!

– Нет. Пока ты в таком состоянии, ей не надо с тобой говорить.

– Слушай, ты, дешевый кокаиновый…

– Билли, прекрати!

Хьюстон рявкнул так громко, что Билли на пару секунд убрал трубку подальше от уха. Когда он снова поднес ее к уху, плач уже прекратился.

– Теперь слушай меня, – сказал Хьюстон. – Не существует ни оборотней, ни цыганских проклятий. Странно, что мне приходится объяснять тебе такие вещи.

– Как же ты не понимаешь, чтов этом-то и проблема? – тихо спросил Билли. – Именно потому, что никто не верит в цыганские проклятия, цыганам все и сходит с рук уже двадцать веков, если не больше.

– Билли, если на тебе лежит какое-то проклятие, оно наложено твоим собственным подсознанием. Никакой старый цыган не способен накладывать проклятия.А твой собственный разум под видом старого цыгана – способен.

– Я, Хопли и Россингтон, – глухо проговорил Халлек, – причем одновременно. Ты правда не видишь никакой связи, Майк? Ты что, слепой?

– Это обычное совпадение. Долго мы еще будем ходить вокруг да около, Билли? Возвращайся в клинику Глассмэна. Дай им возможность тебе помочь. Не своди с ума свою жену.

Билли чуть было не уступил искушению сдаться и поверить Хьюстону – его здравым суждениям и разумному голосу, который при всем раздражении звучал утешительно.

Но потом ему вспомнилось, как Хопли повернул лампу, безжалостно осветившую его лицо. Вспомнились его слова:Я бы убивал его очень медленно – но избавлю тебя от подробностей.

– Нет, – сказал он. – В клинике Глассмэна мне не помогут, Майк.

Хьюстон тяжело вздохнул.

– А кто поможет? Старый цыган?

– Может быть. Если удастся его разыскать, – сказал Халлек. – И есть еще один парень, который может помочь. Тоже прагматик, как ты.

Джинелли. Имя всплыло в голове само собой.

– Но прежде всего я помогу себе сам.

– Так я тебео том и говорю!

– Да? А мне показалось, что ты мне советовал сдаться в клинику Глассмэна.

Хьюстон снова вздохнул.

– Наверное, мозги у тебя тоже худеют. Ты не подумал о своей жене и ребенке? Что ты с ними творишь?

Хайди тебе не сказала, что она творила со мной, когда случилась авария? –чуть не выпалил Билли. Еще не сказала, Майк? Нет? Ты спроси у нее… Да, спроси.

– Билли?

– Мы с Хайди это обсудим, – тихо сказал Билли.

– Как же ты не понимаешь…

– Хотя бы в одном ты был прав, Майк.

– Да? Какой я молодец. И в чем я, по-твоему, был прав?

– Пора прекращать ходить вокруг да около, – сказал Билли и повесил трубку.

Но они с Хайди так и не поговорили.

Билли пару раз попытался завести разговор, но Хайди только качала головой. Ее лицо было белым, застывшим, взгляд – обвиняющим. Она ответила лишь однажды.

Это произошло через три дня после телефонного разговора с Хьюстоном, того самого разговора, когда Хайди плакала на заднем плане. Они как раз доедали ужин. Халлек прикончил свою обычную «трапезу лесоруба»: три гамбургера (с булками и овощами), четыре кукурузных початка (со сливочным маслом), полпинты картофеля фри и две порции персикового коблера с заварным кремом. У него совсем не было аппетита, но он обнаружил тревожный факт: если не ешь, худеешь быстрее. После разговора – спора – с Хьюстоном Хайди вернулась домой бледная и молчаливая, с лицом, опухшим от слез, пролитых в кабинете у доброго доктора. Билли и сам был расстроен и удручен – и от расстройства не стал ни обедать, ни ужинать… а на следующий день оказалось, что он сбросил еще пять фунтов и теперь весит 167.

Он смотрел на окошко весов и чувствовал, как в животе разливается холод.Пять фунтов, подумал он. Пять фунтов за один день! Боже правый!

С тех пор он старался не пропускать ни единого приема пищи.

Теперь он указал на свою пустую тарелку – с обглоданными кукурузными початками, пятнами соуса и кусочками овощей, выпавших из гамбургеров.

– Это похоже на нервную анорексию, Хайди? – спросил он. – Как по-твоему?

– Нет, – нехотя проговорила она. – Нет, но…

– Я так ем ужемесяц, – сказал Халлек, – и за один этот месяц я сбросил около шестидесяти фунтов. Можешь мне объяснить, как мое подсознание ухитряется проделывать такой трюк? Как оно заставляет мой организм терять по два фунта в день при ежедневном потреблении примерно шести тысяч калорий?

– Я… я не знаю… но Майк… Майк говорит…

– Ты не знаешь, и я не знаю. – Билли сердито швырнул салфетку на свою тарелку. Его желудок стонал и ворочался под тяжестью пищи, которую в него запихали. – И Майкл Хьюстон тоже не знает.

–Если это проклятие, то почему ничего не случилось со мной?– вдруг закричала Хайди, и хотя ее взгляд пылал гневом, Билли увидел в ее глазах слезы.

Уязвленный, испуганный, временно потерявший контроль над собой, Халлек крикнул в ответ:

– Он не знал, вот почему! Это единственная причина! Он просто не знал!

Она разрыдалась и так резко отодвинулась от стола, что чуть не упала вместе со стулом. Потом она выбежала из кухни, прижимая ладони к вискам, словно у нее вдруг разболелась голова.

– Хайди! – Билли вскочил, опрокинув свой стул. – Хайди, вернись!

Ее шаги прогремели по лестнице. Он услышал, как хлопнула дверь – но не их спальни, а дальше по коридору. Либо комнаты Линды, либо гостевой спальни.

Халлек поставил на гостевую. И был прав. Всю неделю до его отъезда Хайди больше ни разу с ним не спала.

Эту неделю – последнюю неделю дома – Билли потом вспоминал с содроганием, как какой-то запутанный кошмарный сон. Наступила жара, город накрыла плотная, гнетущая духота, словно в этом году летний зной грянул раньше обычного. Даже тенистая, прохладная, утопающая в зелени Лантерн-драйв как бы пожухла на этой жаре. Билли Халлек ел и потел, потел и ел… и медленно, но верно худел. К концу недели, когда он уехал из дома на взятой в прокате машине и направился в сторону Нью-Хэмпшира и Мэна по шоссе номер 95, он сбросил еще одиннадцать фунтов и весил 156.

Всю эту неделю ему названивали врачи из клиники Глассмэна. Майкл Хьюстон тоже звонил непрестанно. Хайди наблюдала за Билли, курила и не говорила ни слова. Когда он сказал, что хочет позвонить Линде, она ответила мертвым и ломким голосом:

– Лучше не надо.

В пятницу, за день до отъезда Билли, Хьюстон позвонил снова.

– Майкл, – сказал Билли, закрывая глаза. – Я уже перестал отвечать на звонки врачей из Глассмэна. Если ты не прекратишь мне названивать, я просто не буду брать трубку.

– Я хочу, чтобы ты меня выслушал, Билли, – сказал Хьюстон. – Это важно.

Билли выслушал новое выступление Хьюстона без особого удивления, лишь где-то в самых глубинах души шевельнулась обида и злость от того, что его предали. Впрочем, что-то такое он и предвидел.

Хайди снова ходила к Хьюстону. Они долго беседовали, и разговор вновь завершился слезами. Хьюстон проконсультировался с «Тремя балбесами» из клиники Глассмэна («Не волнуйся, Билли, никакие врачебные тайны не разглашались»). Затем Хьюстон снова увиделся с Хайди. Они все считали, что Билли для его же блага необходимо пройти психиатрическое обследование.

– И я настоятельно рекомендую, чтобы ты согласился на это по доброй воле, – заключил Хьюстон.

– Уж надо думать. И я, кажется, знаю,где именно ты посоветуешь мне пройти это обследование. В клинике Глассмэна, да? Я угадал? Мне положен какой-нибудь приз?

– Ну, мы подумали, это будет логичное…

– Да, я понимаю. И пока мне обследуют мозги, заодно продолжатся и клизмы с барием, так?

Хьюстон весьма выразительно промолчал.

– А если я откажусь?

– У Хайди есть право обратиться в суд, – осторожно сказал Хьюстон. – Понимаешь меня?

– Понимаю, – ответил Билли. – Вы с Хайди и «Тремя балбесами» из клиники Глассмэна сговорились отправить меня в санаторий «Солнечная долина», где меня научат плести замечательные корзины.

– Не надо драматизировать, Билли. Она беспокоится о Линде. И о тебе тоже.

– Я тоже беспокоюсь о Линде, – сказал Билли. – И беспокоюсь о Хайди. В смысле, она иногда меня бесит настолько, что меня аж трясет, но я по-прежнему ее люблю. И поэтому беспокоюсь. Видишь ли, Майк, она рассказала тебе не все.

– Не понимаю, о чем ты…

– Конечно, не понимаешь. И я тебе ничего не скажу. Может быть, она скажет сама, но, думаю, вряд ли… Ей хочется лишь одного: позабыть обо всем, что случилось, – и если она вдруг решит рассказать о подробностях, упущенных в вашей первой беседе, то забыть не получится. Скажем так, у Хайди есть свой собственный комплекс вины. Наверное, поэтому она и стала больше курить, не по пачке в день, а по две с половиной.

Долгая пауза… а потом Майк Хьюстон вновь завел свою старую пластинку:

– Как бы там ни было, Билли, ты сам должен понять, что тебе надо пройти обследование. Так будет лучше для всех…

– До свидания, Майк, – сказал Халлек и аккуратно повесил трубку.