Он договорился в конторе, что возьмет небольшой отпуск, чтобы пройти метаболическое обследование – Кирк Пеншли с почти неприличной поспешностью согласился удовлетворить его просьбу, тем самым открыв Халлеку правду, которой он предпочел бы не знать: от него хотели избавиться. Теперь, когда два из трех прежних его подбородков исчезли, скулы начали выпирать – впервые за много лет – и остальные лицевые кости проявились почти так же четко, он превратился в офисное страшилище.

– Да,конечно! – отозвался Пеншли чуть ли не раньше, чем Билли успел изложить свою просьбу. Голос Пеншли звучал как-то слишком уж сердечно: так говорят люди, когда знают, что их собеседник серьезно болен, но не желают в этом признаваться. Его взгляд уперся в то место, где раньше был живот Билли. – Бери столько времени, сколько нужно, Билл.

– Трех дней будет достаточно, – сказал тогда Халлек. Теперь он позвонил Пеншли с платного телефона в кофейне Баркера и сказал, что, возможно, ему потребуется больше трех дней. Да, больше трех дней – но, наверное, не только для метаболического обследования. В голове снова забрезжила идея. Еще не надежда – ничего столь грандиозного, – но ужекое-что.

– Сколько тебе надо времени? – спросил Пеншли.

– Я пока точно не знаю, – сказал Халлек. – Может быть, две недели. Может быть, месяц.

Пеншли медлил с ответом, и Халлек понял, что он считывает подтекст:На самом деле, Кирк, я имею в виду, что уже никогда не вернусь. Мне все-таки диагностировали рак. Теперь наступает черед лучевой терапии, обезболивающих препаратов, интерферона, если удастся его раздобыть, и лаэтрила, если мы от отчаяния решим ехать в Мексику. Когда ты удивишь меня в следующий раз, Кирк, я буду лежать в длинном ящике с шелковой подушкой под головой.

И Билли, который в последние полтора месяца непрестанно испытывал страх, ощутил первые проблески ярости.Ничего такого я не говорю, черт возьми. По крайней мере пока.

– Без проблем, Билл. Дело Худа передадим Рону Бейкеру, а все остальное пока не горит.

Ага, конечно. Все остальные мои дела будут переданы другим уже сегодня, а что касается дела Худа, ты передал его Рону Бейкеру еще на прошлой неделе – он звонил мне в четверг, спрашивал, куда Салли засунула протоколы свидетельских показаний. А насчет «горит – не горит», Кирк, мой мальчик, ты волен решать исключительно в смысле воскресного шашлыка на твоей вилле в Вермонте. Так что не надо долбить мне мозги.

– Я прослежу, чтобы он получил все материалы, – сказал Билли и, не удержавшись, добавил: – Как я понимаю, протоколы свидетельских показаний уже у него.

Кирк Пеншли снова умолк, переваривая услышанное. Потом сказал:

– Ну… если я могу что-нибудь для тебя сделать…

– Действительно можешь, – сказал Билли. – Хотя моя просьба прозвучит странно.

– Какая просьба? – Теперь голос Пеншли сделался настороженным.

– Помнишь мои неприятности в начале весны? Дорожно-транспортное происшествие.

– Д-да.

– Женщина, которую я сбил, была цыганкой. Ты знал?

– В газете писали, – нехотя проговорил Пеншли.

– Она была из… э… табора? Да, из цыганского табора. Они встали лагерем неподалеку от Фэрвью. Договорились с одним здешним фермером, остро нуждавшимся в деньгах…

– Погоди секунду, – сказал Кирк, и теперь его голос звучал четко и по-деловому, совсем не похоже на прежние скорбные стенания наемного плакальщика. Билли улыбнулся. Он хорошо знал этот голос – и тот нравился ему намного больше. Он буквально видел, как Пеншли, сорокапятилетний лысый коротышка едва ли пяти футов ростом, хватает блокнот и одну из своих любимых капиллярных ручек. В активном рабочем режиме Кирк Пеншли был самым упорным и деятельным человеком из всех, кого Халлеку доводилось встречать. – Так, давай дальше. Как зовут фермера?

– Арнкастер. Ларс Арнкастер. Когда я сбил эту женщину…

– Как ее звали?

Халлек закрыл глаза и напряг память. Удивительно… столько всего происходит, а он ни разу не вспомнил имени старой цыганки со дня судебного слушания.

– Лемке, – наконец сказал он. – Ее звали Сюзанна Лемке.

– Л-е-м-п-к-е?

– Без «п».

– Так.

– После аварии цыганам дали понять, что они явно подзадержались в Фэрвью и пора бы и честь знать. У меня есть основания полагать, что они перебрались в Рейнтри. Сможешь выяснить, куда они двинулись дальше? Мне надо знать, где они сейчас. Я, разумеется, сам оплачу все расходы по поискам.

– Само собой, – жизнерадостно отозвался Пеншли. – Значит, так. Если они двинулись на север в Новую Англию, мы, наверное, сможем их выследить. Но если на юг в Джерси, то не знаю. Билли, ты опасаешься гражданского иска?

– Нет, – ответил Халлек. – Но мне надо поговорить с мужем той женщины. Если он ее муж.

– Ага, – сказал Пеншли, и Халлек снова прочел его мысли так же ясно, как если бы Кирк произнес это вслух:Билли Халлек завершает дела и подводит итоги. Может, он хочет дать денег старому цыгану. Или просто извиниться и дать человеку возможность засветить ему в глаз.

– Спасибо, Кирк.

– Пока не за что. Ты там давай поправляйся.

– Ладно, – сказал Билли и повесил трубку. Его кофе остыл.

Он не особенно удивился, когда пришел в полицейский участок и обнаружил, что сейчас там командует Рэнд Фоксворт, первый заместитель Хопли. Рэнд принял Халлека вполне радушно, но вид у него был какой-то загнанный, и Халлек сразу приметил наметанным глазом, что стопка бумаг в корзине входящей документации на столе у Фоксворта была в разы больше стопки, сиротливо лежащей в исходящей корзине. Форма Фоксворта выглядела безупречно… но глаза были воспалены.

– Дунк подхватил грипп, – ответил он на вопрос Билли голосом человека, давно уставшего повторять этот ответ. – Уже пару дней сидит дома.

– Ага, – сказал Билли. – Грипп.

– Ну да, – отозвался Фоксворт и выразительно посмотрел на Билли.

Секретарь сказала Билли, что доктор Хьюстон принимает пациента.

– Это срочно. Пожалуйста, передайте ему, что я буквально на пару слов.

Проще было бы встретиться с Хьюстоном лично, но Халлеку не хотелось тащиться через весь город. В результате он засел в телефонной будке (еще не так давно он бы тут не поместился) напротив полицейского участка. Наконец Хьюстон взял трубку.

Его голос звучал холодно, сухо и более чем раздраженно. Халлек, который стал либо мастером считывания подтекста, либо и вправду законченным параноиком, услышал вполне недвусмысленное сообщение, сквозившее в этом холодном тоне:Ты больше не мой пациент, Билли. Я наблюдаю в тебе некий необратимый распад непонятного свойства, и это, знаешь ли, действует мне на нервы. Дай мне нечто такое, что я могу диагностировать и назначить лечение, большего я не прошу. Есть у тебя что-нибудь? Если нет, значит, наше общение благополучно закончилось. Мы с тобой очень неплохо играли в гольф, но друзьями мы не были никогда. У меня пейджер «Сони», диагностическое оборудование общей стоимостью в двести тысяч долларов и лекарства в ассортименте настолько обширном, что… ну, если я распечатаю на принтере весь список, лист растянется от дверей клуба до перекрестка Парк-лейн и Лантерн-драйв. При таком оснащении я себя чувствую знающим человеком. Грамотным профессионалом. А потом появляешься ты и выставляешь меня этаким знахарем семнадцатого века с бутылкой пиявок от высокого кровяного давления и с долотом для трепанации черепа в качестве средства от головной боли. Мне это не нравится, Большой Билл. Очень не нравится. Никому не понравится чувствовать себя идиотом. Так что уйди с моих глаз. Я умываю руки. Я приду проводить тебя в последний путь… если, конечно, мой пейджер не запищит и мне не придется срочно бежать на вызов.

– Такова современная медицина, – пробормотал Билли.

– Что, Билли? Говори громче. И давай побыстрее. Мне хотелось бы уделить тебе больше времени, но медсестра заболела, сегодня она не придет, и я тут один зашиваюсь.

– Только один вопрос, Майк, – сказал Билли. – Что с Дунканом Хопли?

Хьюстон молчал почти десять секунд, а потом настороженно произнес:

– А почему ты решил, что с ним что-то не так?

– Его нет в управлении. Рэнд Фоксворт говорит, у него грипп, но Рэнд хреново умеет врать.

Последовала еще одна долгая пауза.

– Как юрист, Билли, ты сам должен знать, что я не вправе передавать третьим лицам конфиденциальную информацию. Меня могут крепко прихватить за задницу.

– Если кто-то узнает о том флакончике, что хранится у тебя в столе, тебя тоже прихватят за задницу. Причем так прихватят, что ты еще долго не сможешь сидеть.

Еще одна пауза. Когда Хьюстон снова заговорил, его голос дрожал от сдержанной ярости… но в нем явственно слышались нотки затаенного страха:

– Ты мне угрожаешь?

– Нет, – устало проговорил Билли. – Просто не надо передо мной выпендриваться. Скажи мне, что с Дунканом Хопли, и я сразу отстану.

– Зачем тебе знать?

– Бога ради, Майк. Ты прямо олицетворение человеческой глупости.

– Не понимаю, о чем ты…

– В последний месяц ты наблюдал в Фэрвью три очень странных заболевания. Ты не увидел никакой связи между ними. В общем-то, это понятно: они разные по симптоматике. С другой стороны, их объединяет сам факт, что они очень странные. И я подумал, что, быть может, другой врач – например, тот, который еще не открыл для себя радости потребления кокаина на полсотни долларов ежедневно, – увидит эту связь, несмотря на различие в симптомах.

– Подожди-ка минутку…

– Нет, Майкл. Ты спросил, зачем мне знать, и, клянусь богом, я тебе отвечу. Я неуклонно теряю вес, хотя ежедневно впихиваю в себя по восемь тысяч калорий. У Кэри Россингтона какая-то жуткая кожная болезнь. Его жена говорит, он превращается в циркового уродца. Он сейчас в клинике Мэйо. Вот почему мне хотелось бы знать, что с Дунканом Хопли, а еще хотелось бы знать, не было ли у тебя и других пациентов со странными, необъяснимыми заболеваниями.

– Билли, все совсем не так. Не знаю, что на тебя нашло и что ты там вбил себе в голову…

– Тебе и не надо этого знать. Но мне нужен ответ. Если ты мне не ответишь, я все равно найду способ узнать.

– Подожди пару секунд. Я перейду на другой телефон. В кабинете уж точно никто не подслушает.

– Хорошо.

В трубке раздался щелчок, это Хьюстон поставил их разговор на удержание. Билли сидел в телефонной будке, обливаясь потом и гадая, не отключился ли Хьюстон совсем. В трубке снова раздался щелчок.

– Билли, ты еще здесь?

– Да.

– Ладно, – сказал Хьюстон с явным разочарованием в голосе, которое даже слегка насмешило Билли. Хьюстон вздохнул. – У Дункана Хопли обострение акне.

Билли поднялся и распахнул дверь телефонной будки. Ему вдруг стало жарко.

– Акне!

– Прыщи. Черные точки. Угревая сыпь. Вот и все. Ты доволен?

– Кто-то еще?

– Нет. И скажу тебе, Билли, я не считаю прыщи чем-то из ряда вон выходящим. Ты тут уже развел ужасы в духе Стивена Кинга, но все не так страшно. У Дунка Хопли временный гормональный сбой, вот и все. Причем уже не впервые. У него кожные проблемы с седьмого класса.

– Очень рациональный подход. Но если ввести в уравнение Кэри Россингтона с его крокодиловой кожей и Уильяма Халлека с его самопроизвольной нервной анорексией, то как раз и получится что-то в духе Стивена Кинга, тебе не кажется?

Хьюстон терпеливо произнес:

– У тебя явно что-то с метаболизмом, Билл. Кэри… Не знаю. Я наблюдал…

– Странные случаи. Да, ты уже говорил, – перебил его Билли. И этот накачанный кокаином пустозвон был их семейным врачом десять лет? Господи боже, да как же так? – Ты в последнее время не видел Ларса Арнкастера?

– Нет, – раздраженно ответил Хьюстон. – Он не мой пациент. Ты вроде бы говорил, что у тебя толькоодин вопрос.

Конечно, он не твой пациент, подумал Билли, ведь он не оплачивает счета в срок. А человек вроде тебя, человек с дорогими привычками, ждать не может.

– Вот теперь точно последний, – сказал Билли. – Когда ты в последний раз видел Дункана Хопли?

– Две недели назад.

– Спасибо.

– В следующий раз запишись на прием, Билли, – недружелюбно проговорил Хьюстон и повесил трубку.

Разумеется, Хопли жил не на Лантерн-драйв, но у шефа полиции хороший оклад, так что он мог позволить себе симпатичный коттедж в новоанглийском стиле на Риббонмейкер-лейн.

Билли подъехал к его дому в сумерках, подошел к двери и позвонил. Ответа не было. Он позвонил еще раз. Нет ответа. Он надавил на звонок со всей силы. По-прежнему нет ответа. Он подошел к гаражу и, приложив ладони к вискам, заглянул внутрь через окно. Машина Хопли на месте. «Вольво» консервативного цвета дубленой кожи с номерным знаком «FVW 1». Второй машины не было. Хопли был холостяком. Билли вернулся к входной двери и принялся стучать кулаком. Он стучал три минуты, не меньше, и рука уже начала уставать, когда из дома донесся хриплый голос:

– Уходи! Вали отсюда.

– Впусти меня! – крикнул Билли в ответ. – Надо поговорить!

Ответа не было. Билли выждал минуту и снова начал стучать. На этот раз он вообще ничего не добился… но когда резко прекратил стучать, ему показалось, что он услышал слабое движение за дверью. Он представил, как Хопли стоит у двери, затаившись, и ждет, когда настырный незваный гость отправится восвояси и оставит его в покое. Или что там сейчас заменяло покой в жизни Дункана Хопли. Билли разжал саднящий кулак.

– Хопли, я думаю, ты тут, за дверью, – тихо произнес он. – Тебе не надо ничего говорить; просто послушай меня. Это Билли Халлек. Два месяца назад я сбил на машине старуху цыганку, которая переходила дорогу в неположенном месте…

Движение за дверью; теперь уже точно. Звук шаркающих шагов.

– Я ее сбил и убил. Теперь я худею. Я не сижу на диете и вообще не пытаюсь худеть, но худею. Уже потерял фунтов семьдесят пять. Если это не прекратится, то совсем скоро я буду похож на ходячий скелет из цирка уродов. Кэри Россингтон… судья Россингтон… на предварительном слушании снял с меня все обвинения. Теперь у него что-то жуткое с кожей… – Билли показалось, что он услышал тихий вздох удивления. – Он сейчас в клинике Мэйо. Врачи говорят, это не рак, но что именно – непонятно. Россингтону удобнее верить, что это рак, лишь бы не признаваться себе самому, что это такоена самом деле.

Билли сглотнул. В горле что-то болезненно щелкнуло.

– Это цыганское проклятие, Хопли. Я понимаю, звучит безумно, но это правда. Там был старик. Он ко мне прикоснулся, когда я выходил из здания суда. Он прикоснулся к Россингтону, когда они с женой ходили по блошиному рынку в Рейнтри. Он прикасался к тебе, Хопли?

Ответом была очень долгая тишина… а потом одно слово просочилось наружу сквозь щель для почты, как письмо с нехорошими новостями из дома:

– Да…

– Когда? Где?

Нет ответа.

– Хопли, куда цыгане поехали после Рейнтри? Ты знаешь?

Нет ответа.

– Нам надо поговорить! – в отчаянии крикнул Билли. – У меня есть одна мысль. Хопли, я думаю…

– Уже ничего сделать нельзя, – прошептал Хопли. – Слишком далеко все зашло. Понимаешь, Халлек? Слишком… далеко…

Опять этот вздох – шелестящий и страшный.

– Этошанс! Хоть какой-то, но шанс, – яростно проговорил Халлек. – Или ты так быстро сдался?

Нет ответа. Билли ждал и пытался сообразить, что еще можно сказать, чтобы все-таки убедить Хопли. Он ничего не придумал. Хопли явно не собирался впускать его в дом. Билли уже развернулся, чтобы уйти, но тут замок щелкнул и дверь приоткрылась.

Билли уставился на черную щель между дверью и косяком. Услышал тихие шаркающие шаги – теперь они удалялись вглубь темной прихожей. По спине и рукам побежали мурашки, и он чуть было не развернулся и не ушел.Зачем тебе Хопли? – подумал он. Если кто-то и сможет найти цыган, так это Кирк Пеншли, так что забудь о Хопли, тебе он не нужен, и уж точно не нужно смотреть, во что он превратился.

Отогнав эти мысли, Билли распахнул дверь и вошел в дом.

Он увидел сумрачную фигуру в дальнем конце прихожей. Затем она вошла в открывшуюся дверь слева. Зажегся тусклый свет. На мгновение по полу прихожей протянулась длинная тощая тень, преломилась на стыке дальней стены и пола, поднялась на стену, где висела фотография в рамке: Хопли получает награду от Клуба деловых людей Фэрвью. Бесформенная голова тени легла на снимок, как дурное предзнаменование.

Билли прошел через прихожую. Ему было страшно – зачем себе врать? Он почти ждал, что дверь у него за спиной захлопнется и закроется на замок…а потом из темноты выскочит старый цыган и схватит меня со спины, как в плохом фильме ужасов. Ну да, конечно. Давай, идиот, возьми себя в руки!Но сердце, бешено колотившееся в груди, так и не успокоилось.

Он вдруг понял, что в небольшом доме Хопли пахнет чем-то неприятным – словно где-то портится мясо.

Он помедлил в проеме открытой двери. Вроде бы это был кабинет, но свет был слишком тусклый, ничего толком не разглядеть.

– Хопли.

– Входи, – прошелестел тихий голос.

Билли вошел.

Да, это был кабинет. Книжные стеллажи – Билли не ожидал, что у Хопли будет столько книг, – мягкий турецкий ковер на полу. Комната маленькая и, наверное, уютная. Вернее, была бы уютной при других обстоятельствах.

В центре – письменный стол красного дерева. На столе – лампа на шарнирном кронштейне. Хопли опустил лампу так низко, что абажур почти касался столешницы. Свет от лампы – ослепительно-яркий круг на столе; все остальное пространство – холодная страна теней.

Сам Хопли – смутная тень человека в кресле за столом.

Билли переступил через порог. В углу стоял стул. Билли сел на него, прекрасно осознавая, что выбрал самый дальний от Хопли стул. Но все равно напрягал зрение, пытаясь разглядеть Хопли получше. Нет, невозможно. Виден был лишь силуэт в темноте. У Билли мелькнула дикая мысль, что сейчас Хопли повернет лампу так, чтобы она светила прямо ему, Билли, в глаза. Потом перегнется через стол, как полицейский из нуарного фильма 1940-х, и закричит:Мы все знаем, Макгонигал! Отрицать бесполезно! Сознайся в содеянном! Сознайся, и тебе дадут сигарету! Сознайся и сможешь выпить воды! Сознайся, и тебя отведут в туалет!

Но Хопли просто сидел в своем кресле. Послышался тихий шорох: это Хопли положил ногу на ногу.

– Ну? Ты рвался войти. Ты вошел. Говори, что собирался сказать, Халлек, и выметайся. Ты, знаешь ли, мне неприятен с некоторых пор.

– Леде Россингтон я тоже неприятен, – сказал Билли, – и если по правде, мне насрать, что думает обо мне она и что думаешь ты. Она считает, что во всем виноват я. Ты, наверное, тоже так думаешь.

– Сколько ты выпил в тот день, Халлек? Есть у меня подозрение, что если бы Том Рэнгли дал тебе дунуть в трубку, то прибор бы зашкалило.

– Я вообще ничего не пил и ничего не принимал, – сказал Билли. Его сердце по-прежнему бешено колотилось, но уже не от страха, а от нарастающей ярости. Каждый удар отдавался болью в голове. – Хочешь знать, как все было на самом деле? Я тебе расскажу. Моя жена, с которой мы прожили шестнадцать лет, выбрала именно этот день, чтобы подрочить мне в машине. Онаникогда раньше такого не делала. Я понятия не имею, почему она выбрала этот день. Так что, пока ты и Леда Россингтон – и, наверное, Кэри Россингтон тоже – валили вину на меня, потому что я был за рулем, я валил всю вину на жену, потому что она запустила руку мне в штаны, когда я был за рулем. Может быть, нам и не надо искать виноватого. Может, нам просто надо решить, что виновата судьба, или злой рок, или еще что-нибудь в таком роде.

Хопли хмыкнул.

– Или ты ждал, что я буду рассказывать, как стоял на коленях перед Томом Рэнгли и слезно молил не проводить мне проверку на алкоголь? Или как я рыдал у тебя на плече и просил замять дело и вышвырнуть цыган из города?

На этот раз Хопли даже не хмыкнул. Просто молча сидел, сгорбившись в своем кресле.

– Не поздновато ли длявсех этих игрищ? – спросил Билли. Его голос стал хриплым, и он с удивлением понял, что чуть не плачет. – Жена мне дрочила в машине, все верно. Я сбил старуху и убил ее, верно. Она сама была ярдах в пятидесяти от ближайшего пешеходного перехода и выскочила на дорогу между двух припаркованных машин, тоже верно. Ты забил на расследование и прогнал цыган сразу, как только Кэри Россингтон обелил меня со всех сторон, тоже верно. И это все не значит вообще ни хрена. Но если ты хочешь сидеть в темноте и раздавать всем вину, друг мой, не забудь положить и себе.

– Заключение шикарное, Халлек. Просто шикарное. Ты видел Спенсера Трейси в том фильме про Обезьяний процесс? Наверняка видел.

– Иди в задницу, – сказал Билли и поднялся со стула.

Хопли вздохнул.

– Сядь.

Билли Халлек неуверенно топтался на месте. Что-то в нем очень хотело использовать вспышку гнева для своих менее чем благородных целей. Это «что-то» хотело бежать прочь отсюда под предлогом надуманной ярости, потому что эта сгорбившая в кресле темная фигура пугала его до чертиков.

– Хватит ломаться, – сказал ему Хопли. – Сядь, бога ради.

Билли сел, у него вдруг пересохло во рту, в ногах бесконтрольно задергались какие-то мелкие мышцы.

– Думай что хочешь, Халлек. Мы с тобой во многом похожи. Мне тоже плевать на разборы полетов. Ты прав: я не раздумывал, что надо делать. Это не первая шайка бродяг, которых я выгнал из города, и я не однажды проделывал всякую мелкую косметическую работенку, когда кто-то из здешних важных персон попадал в переделку. Конечно, если они накосячили за пределами Фэрвью, я ничего не мог сделать… но ты удивишься, если узнаешь, сколько наших уважаемых горожан никак не усвоят элементарное правило: не сри, где жрешь. Хотя, может, и не удивишься. – Хопли издал хриплый смешок, от которого руки Билли покрылись гусиной кожей. – Как говорится, всегда рад служить. Если бы ничего не случилось, никто из нас – ни ты, ни я, ни Россингтон – уже и не вспомнил бы об этих цыганах.

Билли открыл было рот, чтобы горячо возразить, чтобы сказать Хопли, что он никогда не забудет этот кошмарный двойной удар… а потом вспомнил Мохонк, четыре дня на курорте с Хайди, вспомнил, как они вместе смеялись, ели с большим аппетитом, совершали прогулки и занимались любовью каждую ночь, а иногда и после обеда. Сколько тогда прошло времени после аварии? Две недели?

Он закрыл рот.

– Как случилось, так и случилось. Наверное, я тебя только поэтому и впустил: приятно знать, что кто-то еще верит в случившееся, каким бы безумным оно ни казалось. Или, может, не только поэтому. А еще потому, что мне одиноко. И страшно, Халлек. Мне очень страшно. Запредельно страшно. А тебе страшно?

– Да, – просто ответил Билли.

– И знаешь, что меня пугает сильнее всего? Я могу так прожить еще долго. Вот что по-настоящему страшно. Продукты мне покупает миссис Каллахи, она же приходит два раза в неделю, убирается в доме, стирает. У меня есть телевизор, я люблю читать. Мои вложения приносят хороший доход, если не шиковать, этих денег мне хватит на много лет. Да и на что мне их тратить в моем положении? Вряд ли я соберусь прикупить яхту. Или пригласить подружку слетать частным рейсом на Гран-при Монако. Как думаешь, Халлек? Как по-твоему, на многих гулянках мне будут рады теперь, когда у меня почти не осталось лица?

Билли оцепенело покачал головой.

– Да… я могу жить и жить… вот так, как теперь. День за днем, ночь за ночью. И меня это пугает, потому что так жить нельзя. Каждый день, когда я не решаюсь покончить с собой, а просто сижу с утра до ночи в темноте и смотрю телевизор, этот старый цыганский урод смеется надо мной.

– Когда… когда он?..

– Ко мне прикоснулся? Недель пять назад, если тебе это важно. Я поехал в Милфорд повидаться с родителями. Пригласил их в ресторан. Перед обедом я выпил пива, за обедом добавил еще, так что перед уходом решил завернуть в туалет. Дверь была заперта. Я подождал, дверь открылась, и вышел он. Старый хрен с гнилым носом. Он прикоснулся к моей щеке и что-то сказал.

– Что именно?

– Я не расслышал, – ответил Хопли. – Как раз в эту секунду кто-то на кухне уронил стопку тарелок. Но в общем, и так все понятно. Достаточно посмотреть на себя в зеркало.

– Ты, наверное, не знаешь, останавливались они в Милфорде или нет.

– На самом деле я это выяснил на следующий день, специально сходил в милфордский полицейский участок, – сказал Хопли. – Назовем это профессиональным любопытством… Я узнал старого цыгана; такую харю однажды увидишь и уже никогда не забудешь, скажи.

– Да, – отозвался Билли.

– Они разбили лагерь на поле к востоку от Милфорда. Договорились с каким-то фермером вроде нашего ходячего геморроя Арнкастера. Пробыли там четыре дня. Полицейский, с которым я говорил, сказал, что за цыганами наблюдали и что они вроде бы уехали как раз в тот день, еще утром.

– После того как к тебе прикоснулся старик.

– Да.

– Думаешь, он знал, что ты будешь именно в том ресторане?

– Мы никогда раньше туда не ходили, – сказал Хопли. – Это какое-то старое заведение, только что открывшееся после ремонта. Обычно мы ходим в другой ресторан, итальянский. На другом конце города. Это была матушкина идея. Ей хотелось взглянуть, что они сделали с коврами, или с обоями, или с чем там еще. Ты же знаешь женщин.

– Ты не ответил на мой вопрос. Думаешь, он знал, что ты будешь в том ресторане?

Сгорбленная фигура в кресле за столом надолго умолкла.

– Да, – наконец сказал Хопли. – Я думаю, да. Полный бред, скажи, Халлек. Хорошо, что нас никто не слышит.

– Да, действительно. – Билли издал странный смешок, больше похожий на тихий вскрик.

– Так что там у тебя за идея, Халлек? В последнее время я мало сплю, но обычно как раз в этот час начинаю ворочаться в постели и пытаться хоть как-то уснуть.

Теперь, когда ему было предложено высказать вслух все то, что он ни с кем еще не обсуждал, а лишь обдумывал, Билли почувствовал себя глупо – слишком слабенькой и дурацкой была идея, даже и не идея, а так… мечта идиота.

– Юридическая фирма, где я работаю, наймет детективов, – сказал он. – Из сыскного агентства «Бартон».

– Я о них слышал.

– Они вроде бы лучшие в своем деле. Я… в общем, я думаю…

Он почувствовал, что Хопли начинает терять терпение, хотя тот даже не шелохнулся. Билли собрал все достоинство, какое смог наскрести, уговаривая себя, что у него есть полное право высказаться: они с Хопли в одном положении и ему самому тоже неслабо досталось.

– Я хочу его разыскать, – сказал Билли. – Хочу с ним поговорить. Рассказать, что случилось. Я… наверное, я хочу рассказать ему все без утайки. Хотя если он смог сотворить с намитакое, то, наверное, знает и так.

– Да, – сказал Хопли.

Слегла приободренный, Билли продолжил:

– И все равно я хочу изложить свое видение ситуации. Да, я виноват. Я должен был вовремя остановиться – и при других обстоятельствахя бы остановился. Моя жена виновата, потому что меня отвлекла. Россингтон виноват, потому что меня обелил. Ты виноват, потому что забил на расследование, а потом выгнал цыган из города.

Билли тяжело сглотнул.

– А затем я скажу, что виновата иона тоже. Да. Она переходила дорогу в неположенном месте, Хопли, и это, конечно, не то преступление, за которое назначают смертную казнь, но это противозаконно как раз потому, что нарушение правил дорожного движения может закончиться гибелью нарушителя, что и произошло с ней.

– Ты хочешь все это ему сказать?

– Яне хочу, но скажу. Она выскочила на дорогу между двумя припаркованными машинами и не смотрела по сторонам. Даже младшие школьники знают, что так делать нельзя. Этому учат еще в третьем классе.

– Я сомневаюсь, что эта подруга учила правила дорожного движения в третьем классе, – сказал Хопли. – Мне что-то подсказывает, что она вообще не училась в школе.

– И все равно, – упрямо произнес Билли, – простой здравый смысл…

– Халлек, ты мазохист? – спросила тень, бывшая Дунканом Хопли. – Сейчас ты худеешь… Тебе этого мало? Будешь бороться за главный приз? Может быть, в следующий раз он тебе завяжет узлом кишки, или вскипятит тебе кровь, или…

– Я не собираюсь сидеть сложа руки!– с жаром проговорил Билли. – Может быть, он сможет все отменить, Хопли. Ты об этом не думал?

– Я прочел много литературы на эту тему, – сказал Хопли. – Наверное, я сразу понял, что происходит, как только у меня над бровью вскочил первый прыщ. Именно в том месте, откуда всегда начинались приступы акне еще в старшей школе – а у меня тогда были неслабые приступы акне. В общем, я много всего прочел. Читать я люблю, я уже говорил. И знаешь, Халлек, есть сотни книг, где рассказано, как наложить чары и наслать проклятия, и совсем мало книг, где рассказано, какснять проклятие.

– Ну… Может быть, он не сможет ничего отменить. Пусть дажеточноне сможет. Но мне все равно надо с ним встретиться, черт возьми. Я посмотрю ему в глаза и скажу: «Ты еще не всех наделил пирогом, старик. Если уж ты собрался раздавать вину, то отрежь-ка кусочек моей жене, и твоей жене тоже, и, кстати, себя не забудь. Где ты был, когда она выскочила на дорогу, не глядя по сторонам? Если она не привычна к городскому движению, ты должен был знать. Почему тебя не было рядом? Почему ты не взял ее за руку и не довел до ближайшего пешеходного перехода? Почему…»

– Хватит, – сказал Хопли. – Будь я в составе присяжных, ты бы меня убедил, Халлек. Но ты не учел главный фактор.

– Какой фактор? – натянуто спросил Билли.

– Человеческую натуру. Может, мы стали жертвами неких сверхъестественных сил, но за ними стоит человеческая натура. Как сотрудник полиции – прошу прощения,бывший сотрудник полиции – я согласен, что не существует полностью правых и полностью виноватых; есть только разные оттенки серого, посветлее или потемнее. Но ты же не думаешь, что ее мужкупится на эту хрень?

– Я не знаю.

–Я знаю, – сказал Хопли. – Я знаю, Халлек. Я практически читаю мысли этого старика, будто он посылает мне телепатические радиограммы. Всю жизнь он скитается с места на место, потому что «приличные люди» гонят его взашей сразу, как только закупятся травой и гашишем и проиграют всю лишнюю мелочь на «Колесе фортуны». Всю жизнь он слышит, как его называют грязным цыганом. У «приличных людей» есть свой дом, свои корни; у него ничего этого нет. В тридцатых и сороковых он наблюдал, как горели цыганские шатры, подожженные шутки ради, и, может, в каких-то из этих шатров сгорали заживо старики и младенцы. Он видел, как оскорбляют его дочерей и дочерей его друзей; видел, как их насилуют, потому что «приличные люди» убеждены, что цыганки сношаются как кролики и один лишний раз с них не убудет, а даже если убудет, то кого это долбит? Он видел, как его сыновей и сыновей его друзей избивают до полусмерти… за что? За то, что отцы тех парней, что затеяли избиение, проиграли свои деньги в азартных играх. Каждый раз одно и то же: приезжаешь в город, «приличные люди» берут все, что им от тебя нужно, а потом гонят в три шеи. Иногда тебе разрешают недельку пожить на какой-нибудь ферме за городом – или месяц на заброшенном пустыре на окраине. А потом, Халлек, в довершение ко всему прочему, раздается последний щелчок хлыста. Какой-то жирный юрист с тремя подбородками и бульдожьими брылями сбивает насмерть твою жену. Ей лет семьдесят, даже семьдесят пять, она полуслепая, и, может быть, она выскочила на дорогу не глядя, потому что спешила добраться до туалета, а старые кости ломаются запросто, они хрупкие, как стекло, и ты надеешься, что хоть в этот раз, один-единственный раз, справедливость все-таки восторжествует… одна-единственная справедливость, крошечное возмещение за всю жизнь в дерьме…

– Хватит, – хрипло проговорил Билли Халлек. – Не надо, Хопли. – Он рассеянно прикоснулся к своей щеке, чтобы вытереть пот. Но на щеке был не пот; это были слезы.

– Нет уж, слушай, – сказал Хопли с жестокой радостью в голосе. – Ты заслужил, так что слушай. Я не пытаюсь отговорить тебя от этой затеи, Халлек… Даниел Уэбстер сумел выиграть дело у самого Сатаны, так что, наверное, все возможно. Но мне кажется, ты пребываешь в иллюзиях. Этот старикобезумел, Халлек. Он сейчас в бешенстве. Может быть, он уже окончательно съехал с катушек, и теперь его надо разыскивать по психбольницам. Он жаждет мести, а когда человек жаждет мести, он, знаешь ли, не различает оттенки серого. Когда твоя жена и детишки погибают в авиакатастрофе, тебе не захочется слушать, как цепь А замкнуло на тумблере Б, диспетчер В резко свалился с вирусом Г, а пилот Д выбрал не самое удачное время, чтобы сбегать в сортир. Тебе захочется либо засудить в пух и прах эту авиакомпанию… либо взять дробовик и кого-нибудь пристрелить. Тебе нужен козел отпущения, Халлек. Тебе нужно кого-то урыть. Вот он нас и урыл. Нам погано. Ему хорошо. Может быть, Халлек, я чуть лучше тебя понимаю, что происходит.

Его рука медленно сдвинулась в круг яркого света под лампой, а затем Хопли развернул лампу так, чтобы она светила ему в лицо. Халлек услышал чей-то испуганный вздох и только потом понял, что это вздохнул он сам.

У него в голове явственно прозвучал голос Хопли:Как по-твоему, на многих гулянках мне будут рады теперь, когда у меня почти не осталось лица?

Кожа Хопли напоминала какой-то кошмарный инопланетный пейзаж. Воспаленные красные прыщи размером с чайное блюдце покрывали его подбородок, шею и руки. Щеки и лоб были усыпаны гнойными фурункулами; нос превратился в зачумленную зону угревой сыпи. Желтоватые ручейки гноя растекались между бугристыми дюнами незаживающих ран. Кое-где была кровь. Кое-где пробивались клочки длинной черной щетины, уже почти бороды, и скованный ужасом разум Халлека сообразил, что при таком катаклизме на коже Хопли уже давно не мог бриться. А из самого центра этого жуткого пейзажа, безнадежно вкрапленные в гнойные красные напластования, смотрели глаза Хопли.

Они смотрели на Билли в упор, смотрели, кажется, целую вечность, вчитываясь в его отвращение и ужас. Наконец Хопли кивнул, как человек, получивший желаемое, и опять наклонил лампу к столу.

– Господи, Хопли, мне очень жаль.

– Ты меня не жалей, – сказал Хопли с прежней жестокой веселостью в голосе. – У тебя дело идет не так быстро, но все там будем. Мой табельный пистолет лежит в третьем ящике этого стола, и если станет совсем уже невмоготу, я им воспользуюсь независимо от того, сколько там у меня денег на банковском счете. Бог не любит трусливых, как всегда говорит мой отец. Я хотел, чтобы ты увидел меня и понял. Я знаю, что он сейчас чувствует, этот старый цыган. И я не стал бы толкать ему речи. Не стал бы взывать к его здравому смыслу. Я бы его убил, Халлек. За то, что он со мной сотворил.

Жуткая тень шевельнулась, заерзала в кресле. Халлек услышал, как Хопли провел пальцами по щеке, услышал кошмарный, тошнотворный звук лопающихся гнойных прыщей.Россингтон покрывается панцирем, Хопли гниет заживо, а я попросту таю,подумал он.Господи, пусть это будет сон или бред сумасшедшего… пусть я лучше сойду с ума, лишь бы этого не было на самом деле.

– Я бы убивал его очень медленно, – сказал Хопли. – Но избавлю тебя от подробностей.

Билли попытался заговорить. Из горла вырвался лишь сухой хрип.

– Я понимаю, к чему ты клонишь, но сомневаюсь в успехе твоего предприятия, – глухо проговорил Хопли. – Может быть, лучше сразу его убить? Ты подумай, Халлек. Может быть, лучше…

Но Халлек дошел до предела. Он выскочил из темного кабинета, больно ударившись бедром об угол стола. Мелькнула безумная мысль, что сейчас Хопли схватит его, прикоснется к нему своей жуткой рукой. Хопли даже не шелохнулся.

Халлек выбежал в ночь и долго стоял на дрожащих ногах, вдыхая всей грудью свежий, прохладный воздух.