Кэри буквально взбесился – в прямом смысле слова, – когда к нему прикоснулся старый цыган. На следующий день он пошел к Аллену Чокеру, шефу полиции Рейнтри. Чокер, его давний приятель по покеру, отнесся к нему с сочувствием.

Он сказал Кэри, что цыгане приехали в Рейнтри прямиком из Фэрвью. Чокер ждал, что они уберутся сами. Они уже пробыли в Рейнтри пять дней, хотя обычно трех дней хватало за глаза: за это время все местные подростки успевали сходить к гадалке, а некоторые отчаявшиеся мужчины-импотенты и столь же отчаявшиеся женщины в глубоком климаксе – прокрасться в цыганский лагерь под покровом ночи и купить зелья, и снадобья, и странные маслянистые мази. Через три дня интерес горожан к пришлым цыганам всегда иссякает. В конце концов Чокер понял, что цыгане дожидаются воскресенья, когда в Рейнтри состоится блошиный рынок. Это было ежегодное мероприятие, на которое съезжались люди из всех четырех соседних городков. Чокер решил не трогать цыган до воскресенья – цыгане, сказал он Кэри, те же земляные осы, не стоит ворошить их гнездо без крайней необходимости, – он решил дать им возможность обработать толпу на блошином рынке. Но если они не уедут утром в понедельник, придется принимать меры.

Но никаких мер принимать не пришлось. Утром в понедельник поле, где устроили стоянку цыгане, опустело. Остались только следы колес, пустые банки из-под пива и лимонада (для цыган явно не писан новый коннектикутский закон о возврате стеклянной и жестяной тары), несколько остывших кострищ и три-четыре одеяла, настолько завшивленных, что патрульный, которого Чокер отправил разузнать обстановку, побоялся к ним прикасаться и только потыкал в них палкой – причем длинной палкой. В некий час между закатом и рассветом цыгане покинули поле, покинули Рейнтри, покинули округ Патчин… да хоть бы вообще улетели на другую планету, сказал Чокер своему старому приятелю Кэри Россингтону. Как говорится, скатертью дорога.

Днем в воскресенье старый цыган прикоснулся к лицу Кэри; в ночь с воскресенья на понедельник цыгане уехали из Рейнтри; в понедельник утром Кэри пошел к Чокеру и подал жалобу (на каком основании, Леда Россингтон не знала); утром во вторник грянула беда. После душа Кэри спустился на завтрак в одном банном халате и сказал: «Посмотри, у меня что-то странное».

«Что-то странное» оказалось шероховатым пятном чуть выше солнечного сплетения. Оно было светлее окружающей кожи, имевшей приятный цвет кофе со сливками (гольф, теннис, плавание и солярий зимой сохраняют загар круглый год). Загрубевшая кожа слегка отдавала в желтизну, как мозоли на пятках в очень сухую погоду. Леда прикоснулась к пятну (на этом месте ее голос дрогнул) и тут же отдернула руку. Пятно было шершавым, почти зернистым и на удивление твердым.Как броня. Именно это словно пришло ей на ум.

«Как думаешь, этот старый урод мог меня чем-нибудь заразить? – встревоженно спросил Кэри. – Лишаем, или паршой, или еще какой гадостью?»

«Он прикоснулся к твоему лицу, а не к груди, дорогой, – ответила Леда. – Давай скорее одевайся. У нас сегодняbrioche.Надень темно-серый костюм с красным галстуком, нарядись для меня. Ты у меня такой душка».

Вечером два дня спустя он позвал ее в ванную, закричал так истошно, что она примчалась бегом.(Все самые жуткие открытия случаются в ванной, подумал Билли.) Кэри стоял голый по пояс и смотрел в зеркало округлившимися глазами, у него в руке жужжала позабытая электробритва.

Пятно отвердевшей желтоватой кожи расползлось дальше – оно превратилось в огромную кляксу, отдаленно похожую на дерево и растекшуюся от пупка до груди. Эта измененная кожа приподнималась над нормальной кожей почти на одну восьмую дюйма, и ее прорезали глубокие трещины, местами такие широкие, что в них можно было бы вставить монетку. Именно тогда Леда впервые подумала, что ее муж… покрывается чешуей. Ей стало дурно.

«Что это? – Он почти кричал. – Леда, что это?»

«Я не знаю. – Она очень старалась, чтобы ее голос звучал спокойно. – Но тебе надо сходить к Майклу Хьюстону. Обязательно. Прямо завтра, Кэри».

«Нет, не завтра, – сказал он, по-прежнему глядя на себя в зеркало, на этот жуткий нарост у него на животе. – Может быть, завтра мне станет лучше. А если не станет, то я пойду к Хьюстону послезавтра. Но не завтра».

«Кэри…»

«Дай мне крем «Нивеа», Леда».

Она дала ему крем и задержалась еще на секунду, но не смогла вынести этого зрелища – как Кэри размазывает густую белую массу по желтоватому растрескавшемуся пятну и кончики его пальцев трутся об этот панцирь с еле слышным скрежещущим звуком, – она выбежала из ванной и вернулась в спальню. Наверное, впервые в жизни, сказала она Халлеку, она осознанно радовалась, что они с Кэри спят на разных кроватях и ей можно не беспокоиться, что он повернется во сне и… прикоснется к ней. В ту ночь она долго не могла уснуть, прислушиваясь к тихому скрежету его пальцев по этому чужеродному наросту.

Вечером на следующий день он сказал, что ему уже лучше; еще через день заявил, что ему еще лучше. Наверное, Леда должна была понять, что он врет… причем врет скорее себе самому, чем ей. Даже в отчаянной ситуации Кэри остался таким же эгоистичным сукиным сыном, каким, видимо, был всегда. Но дело не только в Кэри, быстро добавила Леда, все еще стоя у бара, спиной к Халлеку, и бесцельно перебирая бокалы. За годы супружеской жизни она сама стала порядочной эгоисткой. Ей тоже была нужна эта иллюзия – не меньше, чем ему самому.

На третью ночь он вошел в спальню в одних пижамных штанах. Его взгляд был растерянным, полным боли и страха. Леда перечитывала детектив Дороти Сэйерс – ее любимой писательницы на веки вечные – и уронила книгу, как только увидела мужа. Она бы, наверное, закричала, сказала она Билли, но не смогла набрать воздуха в грудь. Билли подумал, что все наши переживания не уникальны, как бы нам ни хотелось считать иначе: очевидно, что Кэри Россингтон прошел через те же стадии самообмана и убийственного осознания правды, что и сам Билли.

Леда увидела, что затвердевшая желтая корка (чешуя – теперь нельзя было назвать ее как-то иначе) покрывает почти всю грудь Кэри и весь живот. Жуткая корка, бугрившаяся, как рубцы обожженной плоти. Ее прорезали глубокие черные трещины, розовато-красные в глубине, которую точно не стоило рассматривать. И хотя поначалу казалось, что трещины располагаются беспорядочно, будто трещины в развороченной бомбой земле, уже через пару секунд твоему беззащитному взгляду открывалась иная картина. Каждый ограниченный трещинами участок был чуть приподнят по краям. Чешуя. Но не рыбья, а грубая, плотная броня пресмыкающегося: ящера, аллигатора или игуаны.

Левый сосок на груди был еще виден, наполовину скрытый под кошмарным черно-желтым панцирем. Правый сосок исчез полностью, и чешуйчатые гребни этих жутких наростов уже проникли Кэри под мышку и потянулись к спине, словно когтистая лапа какого-то невообразимого чудовища. Пупок тоже исчез. И…

– Он приспустил пижамные штаны, – сказала Леда. Она пила уже третий коктейль, все теми же частыми, по-птичьи мелкими глотками. Слезы вновь потекли у нее по щекам, но в остальном она оставалась на удивление спокойной. – Вот тогда у меня все же прорезался голос. Я крикнула, чтобы он прекратил, и он прекратил… но все равно я успела увидеть, что эта пакость проникла ему в промежность. Она еще не затронула член… тогда еще нет… но лобковых волос не осталось совсем, все было покрыто желтой чешуей. «Ты вроде бы говорил, что почти все прошло», – сказала я. «Честное слово, мне самому так казалось», – ответил он. И на следующий день пошел к Хьюстону.

Который, видимо, рассказал ему о студенте без мозга, подумал Халлек, и о бабульке, отрастившей новые зубы на старости лет. И наверняка предложил угоститься снежком.

Через неделю Россингтона осмотрели лучшие дерматологи Нью-Йорка. Они сразу поняли, что с ним такое – так они заявили, – и назначили ему курс лучевой терапии. Чешуя продолжала расти, распространяясь по всему телу. Россингтон не чувствовал боли; лишь слабый зуд на границе между старой, нормальной кожей и этим кошмарным чешуйчатым панцирем. Новая кожа была абсолютно нечувствительной. Улыбаясь своей жутковатой, потрясенной улыбкой, которая в последнее время почти не сходила с его лица, Кэри рассказал Леде, что на днях затушил сигарету о собственный живот… затушил медленно. И вообще ничего не почувствовал.

Она зажала уши руками и велела ему замолчать.

Дерматологи сказали Кэри, что немного ошиблись с диагнозом. Что значит – ошиблись? – возмутился Кэри. Вы говорили, чтознаете. Говорили, что вы абсолютно уверены. Врачи извинились, мол, такое бывает. Редко, ха-ха, очень редко, но все же бывает. Однако теперь они разобрались. Все результаты анализов подтверждают их новое заключение. Последовал курс гиповитов – сильнодействующих витаминов, если кто вдруг не знаком с лексиконом высокооплачиваемых врачей, – и гормональных инъекций. Одновременно с новой схемой лечения первые чешуйчатые участки появились у Кэри на шее… под подбородком… и, наконец, на лице. Вот тогда дерматологи все же признали, что зашли в тупик. Но лишь на данный момент, разумеется. Заболевания подобного рода всегда излечимы. Современная медицина… правильный режим питания… ля-ля-ля… бла-бла-бла…

Кэри не желал ничего слушать, если Леда пыталась завести разговор о старом цыгане; однажды, сказала она Халлеку, он на нее замахнулся, словно хотел ударить… и она увидела первую твердую чешуйку на перепонке между большим и указательным пальцами на его правой руке.

«Рак кожи! – выкрикнул он. – Это рак кожи, рак кожи, рак кожи! И перестань, бога ради, вспоминать этого старого урода!»

Разумеется, он рассуждал как разумный человек, а она несла бред из категории средневековых поверий… и все-таки она знала, что все дело в старом цыгане, который вынырнул из толпы на блошином рынке в Рейнтри и прикоснулся к лицу Кэри. Она это знала и видела по глазам Кэри – даже когда он впервые в жизни поднял на нее руку, – чтоон тоже знает.

Он взял отпуск по состоянию здоровья, договорившись с Гленном Петри, который был потрясен, узнав, что его старый друг, коллега-юрист и партнер по гольфу Кэри Россингтон заболел раком кожи.

Следующие две недели, сказала Леда Халлеку, были настолько тяжелыми, что ей трудно о них говорить и невыносимо о них вспоминать. Кэри спал как убитый, то в их спальне наверху, то в большом мягком кресле у себя в кабинете, то за кухонным столом, положив голову на руки. Он стал много пить, начинал каждый день с четырех пополудни. Сидел в гостиной, держа в чешуйчатой руке бутылку виски, и смотрел телевизор: сперва комедийные сериалы вроде «Героев Хогана» и «Деревенщины из Беверли-Хиллз», потом местные и федеральные новости, потом телевикторины вроде «Шального джокера» и «Семейной вражды», потом три часа популярных передач в прайм-тайме, затем опять новости, а затем полнометражные фильмы – до двух или трех часов ночи. И все это время пил виски, как пепси-колу, прямо из горлышка.

Иногда в такие ночи он плакал. Леда заходила в гостиную и видела, как он плачет, пока Уорнер Андерсон в телевизоре «Сони» с большим экраном кричит: «Смотрим видеозапись!» – с таким энтузиазмом, словно приглашает всех своих бывших подружек в круиз на Арубу. Однако бывали другие ночи – слава богу, нечасто, – когда Кэри буйствовал, как Ахав в последние дни на «Пекоде», расхаживал, спотыкаясь, по всему дому с бутылкой виски в руке, которая уже не была человеческой рукой, и кричал, что это рак кожи – слышишь, Леда? – эторак кожи, и все из-за солярия, и он засудит этих уродов, из-за которых все произошло, оставит их без штанов в одном засранном исподнем, и они в жизни с ним не расплатятся. Иногда в таком бешеном настроении он ломал вещи.

– Я наконец поняла, что эти… эти припадки… случались в те дни, когда миссис Марли приходила к нам делать уборку, – глухо проговорила она. – Понимаешь, когда она приходила, он прятался на чердаке. Если бы она его увидела, весь город узнал бы в мгновение ока. Я так понимаю, в те дни, когда ему приходилось отсиживаться наверху, в темноте, он особенно остро чувствовал себя отверженным. И вдобавок еще и уродом.

– И он лег в клинику Мэйо, – сказал Билли.

– Да, – отозвалась она и наконец посмотрела на него. На ее пьяном лице читался неприкрытый ужас. – Что с ним будет, Билли? Что с ним станет?

Билли покачал головой. Он не имел ни малейшего представления. Больше того, ему не хотелось раздумывать над этим вопросом, как не хотелось бы обдумывать ту знаменитую фотографию, на которой южновьетнамский генерал стреляет в голову предполагаемому вьетконговскому коллаборационисту. Каким-то образом, непонятным ему самому, одно очень напоминало другое.

– Я тебе говорила, что он заказал частный самолет до Миннесоты? Он не хотел, чтобы люди видели его таким. Я тебе говорила, Билли?

Билли опять покачал головой.

– Что с ним будет?

– Не знаю, – сказал Халлек и подумал:И кстати, раз уж зашел разговор… что будет со мной, Леда?

– Уже в самом конце, перед тем как он все-таки сдался и лег в больницу, обе его руки превратились в клешни. Его глаза были как две… как две крошечные голубые точки в глубине этих жутких чешуйчатых впадин. Его нос… – Она поднялась и шагнула к Билли, сильно ударившись ногой об угол кофейного столика и сдвинув его с места.Сейчас она ничего не чувствует, подумал Халлек, но завтра у нее будет чертовски болезненный синяк, и хорошо, если она не вспомнит, как и откуда он появился.

Она схватилась за его руку. Ее глаза были как две блестящие лужицы темного, непостижимого ужаса. Она заговорила хрипло и чуть задыхаясь, с такой ужасающей доверительностью, что Билли пробрала дрожь. Ее дыхание отдавало чистейшим джином.

– Он теперь выглядит как аллигатор, – проговорила она чуть ли не интимным шепотом. – Да, именно так он и выглядит, Билли. Как тварь, выползшая из болот и напялившая человеческую одежду. Он превращается в аллигатора, и я рада, что он уехал. Да,рада. Если бы он не уехал, я уехала бы сама. Собрала бы вещи и… и…

Она наклонялась все ближе к Билли, и он резко встал, больше не в силах этого выносить. Леда Россингтон покачнулась на каблуках, начала заваливаться назад, и Халлек еле успел схватить ее за плечи… похоже, он тоже был сильно пьян. Если бы он не сумел ее удержать, она могла бы раскроить себе череп о тот же стеклянный кофейный столик с медной окантовкой (изделие фирмы «Трайфлз», 587 долларов плюс доставка), о который ударилась ногой… только вместо того, чтобы проснуться назавтра с большим синяком, могла бы вообще не проснуться. Глядя в ее полубезумные глаза, Билли подумал, что, может быть, ей и хочется умереть.

– Леда, мне надо идти.

– Да, конечно. Ты же выяснил все, что хотел, Билли, дорогой?

– Мне очень жаль, – сказал он. – Мне жаль, что все так получилось. Поверь мне, пожалуйста. – И, не подумав, добавил: – Передай от меня привет Кэри, когда будешь с ним говорить.

– С ним теперь трудно говорить, – рассеянно отозвалась она. – Эта гадость уже забралась к нему в рот. Его десны твердеют, язык покрывается коркой. Я-то могу с ним говорить, но он в ответ может только мычать.

Билли пятился, отступая в прихожую – прочь от нее, прочь от ее тихого голоса, манерной речи, прочь от ее страшных блестящих глаз.

– Он действительно превращается в аллигатора, – сказала она. – Видимо, скоро его переселят в какой-нибудь бак с водой… наверное, нельзя, чтобы его кожа пересыхала. – Слезы вновь потекли из ее воспаленных глаз, и Билли заметил, что бокал в ее руке накренился и джин льется прямо ей на туфли.

– Спокойной ночи, Леда, – прошептал он.

– Почему, Билли? Почему ты сбил эту старуху? Почему ты навлек столько бед на нас с Кэри? Почему?

– Леда…

– Ты заходи через пару недель, – сказала она, все еще надвигаясь на Билли, который лихорадочно шарил рукой у себя за спиной, пытаясь нащупать дверную ручку, и только неимоверным усилием воли удерживал на губах вежливую улыбку. – Обязательно заходи. Хочу на тебя посмотреть, когда ты потеряешь еще сорок или пятьдесят фунтов. Вот уж я посмеюсь… посмеюсь от души.

Он нашел ручку. Повернул ее и открыл дверь. Прохладный воздух был словно благословение для его разгоряченной, пылающей кожи.

– До свидания, Леда. Мне очень жаль…

–Засунь свои сожаления сам знаешь куда!– закричала она и швырнула в него бокал. Он разбился вдребезги о дверной косяк справа от Билли. – Зачем было сбивать ее, сукин ты сын? Зачем было нести столько горя нам всем? Зачем? Зачем?

Халлек добрался до перекрестка Парк-лейн и Лантерн-драйв и рухнул на скамейку под козырьком автобусной остановки. Его трясло как в лихорадке, в желудке и в горле ощущалось едкое жжение, голова гудела от джина.

Он подумал:Я ее сбил и убил, и теперь я безудержно худею. Кэри Россингтон провел разбирательство, снял с меня все обвинения, даже не пожурил на прощание, и теперь Кэри в клинике Мэйо. Он в клинике Мэйо, и если верить его жене, он стал похож на персонажа из книжки Мориса Сендака «Аллигаторы повсюду». Кто еще в этом участвовал? Кому еще мог отомстить старый цыган?

Он подумал о двух полицейских, прогнавших цыган из парка в тот первый день… когда цыгане затеяли свои цыганские штучки на городской общественной земле. Один из них был простым исполнителем. Обычным патрульным, который всего лишь…

Выполнял приказ.

Чей приказ? Разумеется, шефа полиции. Дункана Хопли.

Цыган прогнали потому, что у них не было разрешения выступать в городском парке. Но конечно же, они сами должны понимать, что разрешение – это только предлог. Чтобы выгнать цыган из города, повод найдется всегда. Бродяжничество. Нарушение общественного порядка. Плевки на тротуар. Да что угодно.

Цыгане договорились с фермером в западном пригороде, угрюмым, желчным стариком по фамилии Арнкастер. Всегда есть и ферма за городом, и угрюмый старик, и цыгане всегда их находят. Они нюхом чуют таких, как Арнкастер, подумал Билли, сидя на скамейке и слушая, как первые капли весеннего дождя стучат по козырьку автобусной остановки. Эволюция как она есть. За две тысячи лет непрестанных гонений нюх развивается только так. Потолкуешь с людьми; может быть, мадам Азонка пару раз погадает бесплатно. Так вот и вызнаешь имя кого-то из местных, у кого есть земля, но и долгов полон воз, и он сам не питает великой любви к городу и властям и в охотничий сезон объявляет свой сад закрытой зоной – чисто из упрямства, – потому что уж лучше оленю достанутся его яблоки, чем олень достанется охотникам. В общем, ты ищешь такого человека и непременно находишь, потому что в каждом богатом городке есть как минимум один Арнкастер, а то и два-три на выбор.

Они поставили машины в круг, как их предки ставили свои кибитки и ручные тележки – двести, четыреста, восемьсот лет назад. Они получили разрешение на использование открытого огня и по ночам разводили костры, вели разговоры, смеялись, и по рукам, несомненно, ходила бутылка, а то и не одна.

Все это, размышлял Халлек, было бы вполне приемлемо для Хопли. Обычно все так и делалось. Горожане, которым хотелось что-то купить у цыган, могли спокойно поехать на ферму Арнкастера на Уэст-Фэрвью-роуд; по крайней мере она была не на виду. Кстати, ферма Арнкастера сама по себе не служила отрадой для глаз – фермы, где останавливались цыгане, всегда были такими. А вскоре цыгане уехали бы восвояси, куда-нибудь в Рейнтри или Уэстпорт; с глаз долой – из сердца вон.

Но после аварии со смертельным исходом, после того, как старый цыган посмел заявиться к зданию суда и прикоснуться к щеке Билли Халлека, всегдашнего «обычно все так и делалось» стало уже недостаточно.

Хопли дал цыганам два дня, вспомнил Халлек, и когда стало ясно, что они не собираются уезжать, помог им уехать. Сначала Джим Робертс аннулировал их разрешение на использование открытого огня. Хотя всю предыдущую неделю каждый день шли проливные дожди, Робертс сказал цыганам, что опасность возникновения пожаров резко возросла. Уж извините. И кстати, он просто напоминает, что под понятие открытого огня подпадают не только костры, но и газовые походные плитки, мангалы и прочие жаровни.

Затем Хопли прошелся по местным торговым точкам, где Ларсу Арнкастеру отпускали товары в кредит – и по кредитам обычно имелись большие задолженности. В их число, надо думать, входили магазин хозтоваров, лавка кормов и семян на Рейнтри-роуд, Фермерский кооператив в Фэрвью-Виллидж и магазин автозапчастей. Возможно, Хопли нанес визит и Закари Маршану из Объединенного банка Коннектикута… банка, который держал закладную на землю Арнкастера.

Все в рабочем режиме. С одним выпьешь кофе, с другим пообедаешь – может быть, купишь какую-то ерунду вроде пары хот-догов и баночки лимонада в закусочной «У Дэйва», – с третьим хлопнешь пивка. И уже к вечеру на следующий день все до единого кредиторы, у которых есть повод взять Ларса Арнкастера за тощую задницу, непременно ему позвонят и расскажут, как было бы здорово, если бы эти чертовы цыгане скорее убрались из города… и как все в Фэрвью будут емублагодарны.

Результат был известен заранее, и Дункан Хопли не сомневался, что именно так все и будет. Арнкастер пошел к цыганам, вернул остаток обговоренной суммы, полученной за аренду, и, без сомнения, остался глух к их протестам, если таковые последовали (тут Халлек подумал о молодом жонглере, который явно еще не осознал свое непреложное положение в социальной иерархии). К тому же цыгане уж точно не заключали с Арнкастером нотариально заверенный договор.

Будучи трезвым, Арнкастер мог бы сказать, что цыганам еще повезло: он человек честный и возвращает им деньги за оплаченные вперед дни, которые они теперь не используют. В пьяном виде – Арнкастер был из тех, кто запросто уговаривает за вечер три упаковки по шесть банок пива, – он мог бы выразиться откровеннее. Некоторым горожанам, влиятельным горожанам, хочется, чтобы цыгане убрались отсюда как можно скорее, так он мог им сказать. На него оказали давление, которого он, бедный фермер, не выдержит. Особенно если учесть, что половина так называемых «приличных людей» в этом городе давно точит на него зуб.

Не то чтобы цыганам (разве что за исключением молодого жонглера, подумал Билли) так уж требовалось столь подробное объяснение.

Билли поднялся и медленно побрел домой под холодным дождем. В спальне горел свет; Хайди его ждала.

Нет, не патрульный, простой исполнитель; за что ему мстить? И не Арнкастер; он просто схватился за шанс срубить пятьсот долларов наличными и прогнал цыган лишь потому, что его вынудили это сделать.

Дункан Хопли?

Да, может быть.Очень даже может быть, рассудил Билли. В каком-то смысле Хопли – тоже человек подневольный, этакий отлично выдрессированный сторожевой пес, которому велено охранять давно установившийся в Фэрвью статус-кво. Но Билли сомневался, что старый цыган стал бы вникать в такие социологические подробности, и не только потому, что Хопли столь эффективно прогнал их из города после судебного слушанья. Изгнание – это одно. Они привыкли, что их отовсюду гонят. Но когда Хопли не исполнил свои обязанности по расследованию дорожно-транспортного происшествия, в результате которого погибла старуха…

Это совсем другое, не так ли?

Не исполнил обязанности по расследованию? Не смеши меня, Билли. Неисполнение обязанностей – это грех недеяния. Хопли как раз не бездействовал, а постарался потолще засыпать землей всякое указание на его, Билли, возможную виновность. Начиная с более чем подозрительного отсутствия проверки на алкоголь. Это было чистой воды укрывательство преступления. Ты это знаешь, и Кэри Россингтон тоже знал.

Ветер усиливался, дождь полил как из ведра. Билли видел, как капли колотят по лужам. В янтарном свете высокобезопасных уличных фонарей вода в лужах на Лантерн-драйв казалась гладкой, будто отполированной. Ветви деревьев стонали и трещали на ветру, и Билли Халлек встревоженно поднял голову.

Мне надо увидеться с Дунканом Хопли.

Что-то забрезжило на краешке сознания… смутный проблеск идеи. А потом ему вспомнилось пьяное, искаженное ужасом лицо Леды Россингтон… вспомнились ее слова:С ним теперь трудно говорить… эта гадость уже забралась к нему в рот… он в ответ может только мычать.

Нет, не сегодня. На сегодня ему уже хватит.

– Где ты был, Билли?

Хайди читала в постели при свете лампы. Теперь она отложила книгу и посмотрела на Билли. Он заметил темные круги у нее под глазами. Но эти круги не вызвали у него жалости… во всяком случае, сегодня.

Он на мгновение задумался, не сказать ли ей правду:Я ходил к Кэри Россингтону, но его не было дома, и мы выпили по паре коктейлей с его женой – коктейлей, достойных Зеленого Великана в глубоком запое. И ты в жизни не догадаешься, что она мне сказала, Хайди, дорогая. Кэри Россингтон, который облапал тебя в новогоднюю ночь, превращается в аллигатора. Когда он наконец помрет, можно будет открыть производство: эксклюзивные блокноты в переплете из натуральной судейской кожи.

– Нигде, – сказал он. – Просто гулял. Думал.

– От тебя пахнет так, словно ты завалился в можжевеловый куст по дороге домой.

– В общем, да. Завалился. Только не в можжевеловый куст, а в паб «У Энди».

– Сколько ты выпил?

– Два бокала.

– А пахнет, будто все пять.

– Хайди, ты меня допрашиваешь?

– Нет, милый. Просто мне хочется, чтобы ты меньше тревожился. Врачи наверняка выяснят, что не так, после метаболического обследования.

Халлек хмыкнул.

Она повернулась к нему, ее лицо было очень серьезным.

– Слава богу, что это не рак.

Он подумал – и чуть не сказал вслух, – что ей, наверное, легко говорить, наблюдая со стороны, как он проходит все ступени ужаса. Он не произнес этого вслух, но что-то, видимо, отразилось у него на лице, потому что в ее глазах появилось еще больше боли.

– Прости, – прошептала она. – Просто… что бы я ни сказала, все равно получается не то.

Да, детка, подумал он, и в нем снова вспыхнула ненависть, злая и жгучая. Наложившись на джин, она вызвала ощущение подавленности и физического нездоровья. Ненависть отступила, сменившись стыдом. Кожа Кэри превращалась бог знает во что – в нечто, что демонстрируют в цирке уродов. С Дунканом Хопли пока непонятно: может быть, с ним все в порядке, а может быть, Билли ждет что-то совсем жуткое. Черт возьми, похудение – это еще не так страшно.

Он разделся, не забыв предварительно выключить лампу, лег в постель и обнял Хайди. Поначалу она напряглась. Но потом, когда он уже решил, что дело плохо, все же оттаяла. Он услышал, как она всхлипывает, пытаясь не разрыдаться, и с грустью подумал, что если в книгах пишут правду и невзгоды действительно закаляют характер, а в бедствиях человек обретает благородство и силу духа, то у него лично как-то хреново выходит и то, и другое.

– Хайди, прости, – сказал он.

– Если бы ямогла что-то сделать, – прорыдала она. – Если бы я могла что-то сделать, Билли.

– Ты как раз можешь, – сказал он и прикоснулся к ее груди.

Они занялись любовью. Сначала он думал:Это лишь для нее, – но, как оказалось, и для него тоже; перед глазами уже не стояло искаженное ужасом лицо Леды Россингтон с потрясенными глазами, сверкающими в темноте, и он смог уснуть.

Наутро весы показали 176.