Первый урок понедельника. Разговор сами знаете о чем. «Можно я поеду ко второму уроку?» – «Можно».

Еще и еще раз мы обсуждаем снижение мотивации к образованию, попросту – нежелание детей ходить в школу. По привычке объясняем это тем, что дети другие. Вспоминаем себя в их годы. Кто-то говорит о том, что изменился мир и знания теперь сами по себе не настолько ценны. Все говорят о навыках, тех, что важные – мягкие, но мы их не очень умеем измерять и потому все жестче требуем знания, твердые, как таковые. Дискурс известен, выхода нет. И потому должное воспринимаем как обязанность: девять или все одиннадцать лет они отдают, мы берем. Прав был Глассер: есть два места в мире, где важен срок, а не проделанная работа, – это школа и тюрьма…[12]

Но я хотел бы усомниться в истинности всех известных и много обсуждаемых доводов и положить на стол другой – доверие, потерянное доверие детей к взрослым, учителям. Ключевая причина все ухудшающейся картины образования, и не только в школе. То, что уходит с каждым днем, обрывается на слове, действии или бездействии тех, кто, хотим мы того или не хотим, должны быть примером, большим человеком, которому можно верить, честным с детьми и с собой, даже искренним в том, что составляет их отношения и жизнь, на фоне чего они взаимодействуют. Это обязательно, как в семье. Стоит слукавить – и невозможно вернуть сказанное, сделанное, желаемое, идущее вразрез с нутром. Ложь, недосказанность рвет тонкую нить доверия, и к нему очень сложно вернуться потом, практически невозможно.

Я вспоминаю каждый раз мои встречи с детьми в Артеке. Всегда разговор обо всем. Проверка на прочность постулата о ценности ребенка в месте, руководимом мной, происходила минимум раз в месяц. Вера в то, что Артек – лучшее место для детей, каждый раз подтверждалась верой в искренность моих слов, в то, что я живу, как говорю. Помню первую встречу после окончательного расстройства семьи, действий, не имеющих обратной силы. Как аккуратно искал слова, как было сложно даже с самим собой. Мы привыкли к тому, что личная жизнь – личная. Для страны, проповедующей традиционные ценности, – возможно, да, для пятидесяти подростков – конечно же, нет. Вопросов о семье не было, но сам факт готовности быть искренним в разговоре с равными мне добавлял уверенности, а им – доверия ко мне, лагерю, взрослым, работающим в нем, образованию, системе, стране.

Я был искренним в разговоре о Крыме и до сих пор считаю, что это был уникальный шанс для меня сделать профессиональное и доброе дело, сделать лучше, чем было до, и не знаю, как стало потом, но что-то подсказывает мне, что не лучше, так как доверие – капитал, сложно растущий и в миг исчезающий. Вот в чем дело.

Удобная образовательная система страны, доступная везде, стала местом выборов, сначала открытых и честных, потом – регулярных, по привычке организованных теми, кто работает в школьных стенах. Потом мы стали учить детей истории религий, основам православия, как сказано было, зачастую тем же самым тоном, с тем же лицом, мы, забыв об успехах Октябрьской революции, о расцвете демократии и гласности, грешной душе человека, как-то механически, без себя, просто ртом, готовым, как оказывается, на многое, но не на то, чтобы, оставив в себе человека, быть интересным детям, собой, не участвующим в том, что претит тебе. Лента пестрит новостями о том, о сем. И школа все чаще при том. Верят они или нет? Уже и не важно. Дети не хотят идти в школу. Значит, не верят, но делают, окончательно теряя доверие к тем, с кем важно просто быть человеком.