Суббота. Встреча. Передо мной женщина. Восемь лет назад она повела мою дочь в школу в качестве учителя, тогда самого главного для нее человека. Стильная, стройная, все при ней: длинное черное платье, низкие кеды, короткий носок. Все выдержано. Просто и модно. Очки цвета янтаря и аккуратный маникюр. Безукоризненный образ наставника. На нее хочется походить: быть в тренде, но сохранять себя; быть модным, но не похожим на всех. Для детей это обязательно.

Я вспомнил мой первый год работы в Артеке, первые совещания. Народ в куртках и шапках проходит за стол. Снять негде, да и необязательно. Средь тусклых глаз не разобрать, кто это – мужчина иль женщина. За много лет жизни стерлась грань, и незачем стараться, и не для кого. Такая темная масса людей, уставших от жизни и новых идей, не верящих мне, да и никому. В их жизни есть правда – она своя. Звучит она часто, от всех, не сильно коверкая, что отдано здесь немало лет детям, стране, Артеку. Заводя тогда разговор о будущем лагеря, мы всегда съезжали на быт: на условия жизни, работы, неурегулированные отношения вокруг имущества, прописки, зарплату и право на еду в столовой, возможность пользоваться детским бассейном, пляжем и автобусами, чтобы добраться в Ялту. А что обсуждать содержание деятельности? Оно сложено в веках, лучшего и не сделаешь. Прошлое как заклинание и «ни шагу вперед» – самая продаваемая идеология.

Субботний рассказ меня поразил глубиной понимания, стройностью технологии, примерами, тем, что сделано и как это сделано, как жадно использована возможность того времени, как выглядит класс, где училась дочь, – интерактивный не досками, а ожившими стенами, мебелью, техникой, всем подряд, изменившимся с тех пор под цели, а не мнимые ценности, для того чтобы в класс зашел он – ребенок, субъект образовательной деятельности – и смог себя в нем реализовать, а не стать объектом изменений. Картинки сменялись логическими схемами, таблицами, инструментами оценивания, несложными способами демонстрации ребенку результата его участия, цены его побед, львиную долю которых он сам себе выставляет. А кто еще?

За дверью этого класса и школы учителя нет. Я смотрел и думал о том, что, сама того не очень понимая, моя собеседница, рассказывая о своем занятии, рассказала мне о себе, о взглядах на жизнь и переживаниях, о том, как сложно в эпоху инструкций жить по правилам и как бесценна становится детская самостоятельность в прямом и переносном смысле, как многое большое, сделанное в Артеке громко и торжественно, превратилось в уникальное торжество учительской профессии. Я смотрел и понимал, что все не зря и хоть она, как и многие, уезжает теперь из лагеря, то, что делает она, будет жить, так как она не может этого не делать. И будут дети, родители и учителя, кому обязательно повезет встретить учительницу, на которую захочется быть похожим. В какой-то момент я отвлекся от ее рассказа и смотрел, не слушая глазами, воспринимая образ увлеченного человека, так редко сейчас встречающегося профессионала, немного фанатика, Джона Китинга из «Общества мертвых поэтов»[11].