Я искренне люблю это место: полуостров, точку на карте, образ, климат, запах, все, что составляет портрет территории, километры земли, изрядно пройденные пешком, на машине, обойденные на катере, по морю, вдоль ее берегов. Красивый своей дикостью и никак не приручаемый полуостров свободы, растраченной на пустяки. Как переходящая из рук в руки в поисках счастья, но так его и не обретшая красотка, только с годами усвоившая, что счастье – в ней самой, а не в том, чем можно украсить ее жизнь. И хоть многое стало заметно лучше выглядеть в глазах аборигенов, радости не видно.

Кажется, она появилась лишь на миг, от веры в то, что им воздастся за исторический выбор манной небесной, никак не меньше. Нет, не ею, а возможностью, которой, как сейчас видно, не очень мы умеем пользоваться. Кое-где получилось: по Крыму теперь можно проехать, кое-где можно провести время, не думая о том, как обеспечить цивилизованный быт; есть больницы, и в принципе можно не умереть; есть куда прилететь. Но… Мне очень сложно это написать, ведь многое хорошее в жизни, что со мной случилось, произошло в Крыму. Так повезло мне и ему, всем тем, кто был причастен: в детстве на полуострове Тарханкут, в Оленевке и Черноморском – это отпуск, который я помню, где бы теперь я ни был; в годы учительства – на пеших маршрутах между Бахчисараем и Ялтой с обязательной стоянкой на море под Бельбеком; в Артеке и вокруг него, с ним, со всеми его детьми и коллегами, пока мы, колеся по Крыму, расширяли границы детского лагеря до всего полуострова. Мы были в Керчи и в Феодосии, в Соколином и на Большом каньоне, на Большой Севастопольской тропе и на вершине таинственного Мангупа. Не многие жители знают его так, как знаю я, и не из книжек и картинок, а вживую.

Не каждый привык к здешней неухоженности, неопрятности и вечной пыли, даже не привык, а готов с ней вместе находиться и не замечать, как недостаток любимого человека, который превратился в достоинство. Но не сказать близкому очевидное невозможно: даже если оно сейчас неприятно, возможно, когда-то возымеет вес. Тогда, в детстве, Крым был советским. По возвращении прощальное родительское приготовление компотов из крымских персиков происходило в буквальном смысле слова под ГКЧП. С тех пор я не люблю компот и «Лебединое озеро».

Я много раз был в Крыму украинском, в том, где можно было рассчитывать только на татар, встречающихся на твоем пути. Они растили кур, коров и овец. У них было все, что могло понадобиться туристу с двадцатью, тридцатью, а иногда и сорока детьми в пешем походе. От местных, когда что-то замышлявших, переходящих на украинский или суржик, можно было ждать только проблем: от вымогательства денег на границе до появления в пьяном, непотребном виде в лагере с детьми с целью чем-нибудь поживиться. Что греха таить, и в Артеке статистика приема на работу была не в пользу коренных жителей полуострова. Вместе с москвичами, питерцами, жителями Кубани крымчане не отличались стремлением работать. Идея ренты в голове как права изымать прибыль из безделья – главенствующий порок, так и не преодоленный в сознании жителей, так и не сделал из аборигена хозяина места. Собственность постоянна, рента временна. Сегодня получается, и она есть, завтра ее может не стать, пользуйся на всю катушку, сдавая все, что есть: свой дом, кровать внаем ненавистному за это отдыхающему. Рента сужает сознание, она делает не своим даже то, что имеешь. Дарует удовольствие лишь от сжимаемого в руке в кармане владельца.

Именно этим мы и отличаемся: лишь изгнание, войны и невзгоды заставляют нас переживать и чувствовать свое право на нахождение тут, на землю и место, на жизнь в стране, разделяя ее и государство, как показывает практика, лишь расширяющее территорию в поисках нового права на ренту.